К середине 1942 года Шелленберг почувствовал, что пользуется достаточным доверием Гиммлера, чтобы попытаться обсудить с ним возможность мирных переговоров. Если не считать Геринга, находившегося «более или менее в опале», Гиммлер, по оценке Шелленберга, «был и до самого конца оставался самым могущественным представителем режима». Считая полную победу в войне недостижимой, Шелленберг в августе 1942 года провел в Житомире предварительную беседу с Керстеном (по рекомендации Гиммлера лечившим его от последствий нервного перенапряжения), от которого он хотел узнать, как лучше поднять эту тему в разговоре с Гиммлером. Обретя в лице Керстена верного и надежного союзника, Шелленберг уже на следующий день попросил у Гиммлера об аудиенции для обсуждения «дела, требующего непростого, но важного решения». После второго завтрака, за которым Гиммлер «превратился из сухого чиновника в радушного и любезного хозяина», Шелленберг попытался подготовить почву для разговора. Упомянув о необходимости разумного подхода к решению каждой проблемы, а также о необходимости тщательного анализа и оценки всех возможных вариантов, он напрямик спросил, не обдумывал ли рейхсфюрер альтернативные способы завершения войны. Сначала Гиммлер возмутился, но затем успокоился и стал внимательно слушать аргументы Шелленберга, доказывавшего, что руководителям Германии лучше заключить сделку сейчас, пока они еще могут действовать с позиции силы, а не ждать, покуда война на несколько фронтов настолько ослабит страну, что она растеряет все преимущества. Упомянул Шелленберг о том, какую роль он готов сыграть в предстоящих событиях:
«– Мое положение в настоящий момент таково, что мне, возможно, даже удалось бы повлиять на Гитлера. Я мог бы убедить его уволить Риббентропа, если бы был уверен в поддержке Бормана. Но Борман не должен ничего знать о наших планах. Он способен разрушить всю схему или перекроить ее в пользу компромисса с Советами. А этого нам нельзя допускать.
Гиммлер тем временем что-то бормотал себе под нос, потом стал грызть ноготь и наконец начал вертеть на пальце кольцо в форме змеи – верный признак сосредоточенности. Потом он посмотрел на меня и спросил:
– Вы могли бы начать действовать немедленно, но так, чтобы наши враги не интерпретировали это как слабость с нашей стороны?
Я заверил его, что мог бы.
– Отлично. Но откуда вы знаете, что все это не подействует как бумеранг? Что, если это усилит решимость западных держав достигнуть единства с Востоком?
– Напротив, рейхсфюрер, – ответил я. – Если переговоры начнутся должным образом, это предотвратит такую возможность.
– Хорошо, – сказал Гиммлер. – Как именно вы собираетесь действовать?»
Шелленберг объяснил, что пробные переговоры необходимо вести через «политический сектор секретной службы», поручив эту задачу доверенному агенту, облеченному реальными полномочиями. Одновременно Гиммлер должен был «нажать» на Гитлера, чтобы тот отправил Риббентропа в отставку и назначил на пост министра иностранных дел кого– то более сговорчивого.
После этого Гиммлер и Шелленберг развернули карту Европы и после непродолжительного обсуждения пришли к заключению, что Германия могла бы без особого ущерба для себя отказаться от большей части оккупированных территорий, чтобы сохранить власть в регионах, считавшихся исконно германскими. По словам Шелленберга, когда рано утром они, наконец, расстались, Гиммлер предоставил ему «все полномочия действовать… и дал честное слово, что к Рождеству Риббентроп лишится своего поста».
В своих расчетах Шелленберг, однако, не учитывал крайней осторожности Гиммлера, который никогда не участвовал в чужих интригах и спокойно относился к открытым нападкам таких людей, как Геббельс, предпочитая «подниматься к власти по черной лестнице». Тем не менее он, по свидетельству Шелленберга, все же «пытался потихоньку создать новое руководство рейха, естественно, с одобрения Гитлера. Гиммлер был убежден, что все, кто займет руководящие посты в правительстве, промышленности, коммерции и торговле, науке и культуре рейха… должны быть членами СС». Внешне, впрочем, все оставалось без изменений: рейхсфюрер СС все так же с головой уходил в текущие дела и увлекался несущественными деталями, словно был не вторым человеком в государстве, а мелким служащим, корпящим над стопкой бумаг.
