Смотреть, как он ест нашу вкуснятину, мы не стали. Аккуратно закрыли дверь свинарника и пошли к Генкиной бабушке Елене Петровне. Она еще несколько дней назад пригласила нас на праздничный обед:
– Приходите. Я таких картофельных оладий нажарю – пальчики оближете.
Елена Петровна была очень доброй, и ее картофельные оладьи были очень вкусными…
…Загромыхало. Забухало. Почернело небо. Запылала земля. Война…
Папа ушел на фронт…
Хочу сказать сразу: в этом рассказе я буду пользоваться многими фактами, житейскими подробностями из воспоминаний мамы, которыми она делилась со мной много позже, на протяжении всей своей жизни, даже тогда, когда я сам рассказывал о том времени своим детям.
…Война пришла, когда мне было три года. Мама и папа работали учителями. Бабушка Марфа была уже старенькой. В молодости она и ее муж – мой дедушка Ефим, которого я никогда не видел даже на фотографиях, – жили в Чувашии, в маленькой деревеньке на берегу маленькой речки Кудеихи. В той деревеньке родилась и выросла мама.
Дедушка занимался пчеловодством. Слыл богатым. Его раскулачили и увезли куда-то, чтобы он там исправлялся честным трудом.
– Папа действительно богачом был. Всегда в новых лаптях ходил. Сам их плел, – говорила мама. Куда увезли его, ни бабушка, ни мама не узнали, хотя мама пыталась узнать до конца жизни.
Бабушка и мама, боясь, что их будут раскулачивать еще и еще, пешком ушли в Чебоксары. Шли налегке. Нести было нечего. Все забрали при раскулачивании.
В Чебоксарах мама устроилась на работу на какую-то стройку. Получила жилье – комнатушку в подвальном помещении недостроенного дома. Через некоторое время поступила в двухгодичный педагогический институт. Институт ускоренными темпами готовил учителей для работы по ликвидации неграмотности.
В институте мама встретила папу. Он был преподавателем на мамином курсе. Они поженились. Жизнь потихоньку налаживалась. Но страх, пережитый бабушкой и мамой при раскулачивании, не прошел. Наоборот, со временем он превратился в болезнь. Увидят проходящих мимо красноармейцев или милиционеров – в панику. Ночами не спят. Особенно бабушка. Тем более что она, вековечная крестьянка, никак не могла обойтись без какой-нибудь живульки, завела двух рябеньких курочек. На базаре приобрела в обмен на старую, но вполне приличную юбку и валенки. Валенки бабушке купил папа. Были они совсем новые, подшитые крепкой ноской кожей.
Сначала куры жили в большой корзине, сплетенной из лыка. Потом папа сделал им небольшой курятник.
Бабушка очень боялась за свое хозяйство:
– Узнают. Придут. Раскулачат. Отнимут.
Плохо спала. Часто отказывалась есть. Похудела.
– К Ефимушке пора… Заждался…
В конце концов мама уговорила папу уехать куда-нибудь подальше от родных мест.
…В Забайкалье папа, мама, бабушка поехали с двумя корзинами. В одной были куры. В другой был я. Перед отъездом в Забайкалье, опять же по рассказу мамы, мне исполнилось два года. Сам я, конечно, ничего не помню.
О том, как мы добирались от Чебоксар до Читы, мама рассказывала мне не раз. Сама она, сегодня в это трудно поверить, ехала на поезде первый раз в жизни. Папа уже ездил на поездах не один раз. Бывал в Москве, Харькове. Так что эта дальняя поездка для него была не первой.
– …Во-первых, – рассказывала она, – меня удивил не сам поезд. Я его видела многократно, когда мы жили в Чебоксарах. Меня удивило огромное количество людей, едущих вместе с нами в Сибирь. Молодые и старые, с детьми и без детей. Мужики в лаптях и намазанных дегтем сапогах, интеллигенты в шляпах, дамы в длинных платьях, старухи в сарафанах и платьях из мешковины. С чемоданами, мешками, корзинами.
В вагон, где были наши места, набилось столько людей, что не было возможности не только прилечь – сесть. Шум, гам, смех, слезы. Никто не слушал проводника. Мужики курили махорку, чмокали цигарками, сосали трубки.
Устроились с большим трудом. Растолкали наши корзины. И куры, и ты были молодцами. И они молчали, и ты не плакал. Заглянули с папой в твою корзину – живой ли после толкучки при посадке, – живой. Лежишь, глазами лупаешь, и в глазах тоже удивление… Мы с тобой возимся, бабушка с курами. Когда все немножко утряслось, бабушка кур с ладошки хлебными крошками кормить стала. Клевали.
Ехали мы в теплое время. Теперь уже точно не помню числа – в начале лета. Трава пробивалась. Деревья зеленым пухом покрылись. Повезло – ни жарко, ни холодно.
Разобрались с местами, уселись, отдышались – мужиков курящих стали в тамбур выгонять. Люди мешки развязали, чемоданы, корзинки раскрыли. Чаевать стали, знакомиться: кто, откуда, зачем?
