Знамя» - толстый литературный журнал, издающийся с 1931 года, в котором печатались корифеи советской литературы, а после 1985 г. произведения, во многом определившие лицо горбачёвской перестройки и гласности.Сегодня журнал стремится играть роль выставки достижений литературного хозяйства, публикуя не только признанных мастеров, но прозу и поэзию молодых писателей, которых критика называет будущим русской литературы.http://magazines.russ.ru/znamia/
Знамя» - толстый литературный журнал, издающийся с 1931 года, в котором печатались корифеи советской литературы, а после 1985 г. произведения, во многом определившие лицо горбачёвской перестройки и гласности.Сегодня журнал стремится играть роль выставки достижений литературного хозяйства, публикуя не только признанных мастеров, но прозу и поэзию молодых писателей, которых критика называет будущим русской литературы.http://magazines.russ.ru/znamia/
Об авторе | Андрей Вознесенский, чье семидесятипятилетие отпраздновали в мае, начал печататься у нас в 1959 году. Именно тогда в “Знамени” появился “Гойя”, в 1962 году - “Осень в Сигулде”, в 1963-м - “Прощание с Политехническим” - лирические отступления из знаменитой его поэмы “Треугольная груша”.
Постоянный автор “Знамени”.
Зачаток поэмы
Глобальное потепление
хрюкает над головой.
Семидесятипятилетие
стоит за моей спиной.
Я хрупкие ваши камеи
спасу, спиной заслоня.
Двадцатого века камения
летят до вас сквозь меня.
Туда и обратно нелюди
сигают дугою вольтовой.
Стреляющий в Джона Кеннеди
убил Старовойтову.
Нет Лермонтова без Дарьяла.
В горле от пуль першит.
Стою меж веков - дырявый,
мешающий целиться щит.
Спасибо за вивисекции.
Нельзя, говорят, узнать
прежнего Вознесенского
в Вознесенском-75.
Госпремия съела Нобеля.
Не успели меня распять.
Остался с шикарным шнобелем
Вознесенский-75.
К чему умиляться сдуру?
Гадать, из чего был крест?
Есть в новой архитекстуре
Архитекстор и Архитекст.
Я не был только протестом.
Протест мой звучал как тест.
Я был Твоим архитекcтором.
Пора возвращаться в текст.
Боль
О. Табакову
Вижу скудный лес
возле Болшева…
Дай секунду мне без
обезболивающего!
Бог ли, бес ли,
не надо большего,
хоть секундочку без
обезболивающего!
Час предутренний, камасутровый,
круглосуточный, враг мой внутренний,
сосредоточась в левом плече,
вывел тотчас отряды ЧЕ.
Мужчину раны украшают.
Мученье прану укрощает.
Что ты, милый, закис?
Где ж улыбка твоя?
Может, кто мазохист,
это только не я.
Утешься битою бейсбольною.
Мертвец живёт без обезболивающего.
Обезумели - теленовости,
нет презумпции
невиновности.
Христианская, не казённая.
Боль за ближнего, за Аксёнова.
Любовь людская: жизнь-досада.
Держись, Васята!
Воскрешение - понимание
чего-то больше, чем реанимация
нам из третьего измерения -
не вернутся назад, увы,
мысли Божие, несмиренные,
человеческой головы.
Разум стронется.
Горечь мощная.
Боль, сестрёночка, невозможная!
Жизнь есть боль. Бой с собой.
Боль не чья-то - моя.
Боль зубная, как бор,
как таблетка, мала.
Боль, как Божий топор, -
плоть разрубленная.
Бой - отпор, бой - сыр-бор,
игра купленная.
Боль моя, ты одна понимаешь меня.
Как любовь к палачу,
моя вера темна.
Вся душа - как десна
воспалённая.
Боль - остра, боль - страна
разорённая.
Соль Звезды Рождества
растворённая.
Соль - кристалл, боль - Христа -
карамболь бытия.
Боль - жена, боль - сестра,
боль - возлюбленная!
Это право на боль
и даёт тебе право
на любую любовь,
закидоны и славу.
* * *
Взгляд Твой полон любовью,
чувства прочие победя.
Я готов совершить любое
преступление ради тебя.
Когда судьи мне кинут сроки -
от восьми лет до ста восьми,
понимают они, жестокие,
что бессмертен я, чёрт возьми!
Одной
Бежишь не от меня -
от себя ты бежишь.
Рандеву отменя,
убегаешь в Париж.
Мне в мобильный Сезам
объяснишь: “Например,
я внимала слезам
нотр-дамских химер”.
Для того ль Тебя Бог
оделил красотой,
чтоб усталый плейбой
рифмовался с тобой?
Именины Твои
справишь, прячась в Твери.
Для чего выходной?
Чтоб остаться одной?
Ты опять у окна,
как опята, бледна.
Ничего впереди.
От себя не сбежишь.
Ручки тянет к груди
нерождённый малыш…
Не догонишь, хрипя,
длинноногий табун.
Не догонит себя
одинокий бегун.
Ночью лапы толпы
станут потными.
Не рифмуешься Ты
с идиотами.
Каково самой
владеть истиной,
чтобы из одной
стать единственной!
Стиснешь пальцы, моля,
прагматизм бытия,
гениальность моя,
Ты - единственная.
Среди диспутов,
дисков, дискурсов
Ты - единственная:
будь Единственной.
К образу
Ты понимаешь, с кем связалась?
С самим, быть может, Князем зла.
Гитара коброй развязалась,
по телу кольцами ползла.
Когда играешь ты на пару
в концерте, сердцу вопреки,
прошу тебя - стряхни гитару
с остановившейся руки.
Но каждым вечером я в шоке:
так гипнотически стоит,
как кобра, раздувая щёки,
в тебя нацеленный пюпитр.
Вальс
Далеко-далеко,
где Шарло де Лакло
зачитался “Опасными связями”.
Далеко-далеко,
там, где стиль Арт-деко
сочетался с этрусскими
вазами.
Далеко-далеко,
где туман - молоко
под лиловыми русскими вязами…
Где моя Медико?
В холодящем трико,
босоножки с грузинскими стразами?
Далеко? Ого-го!
На служебном арго
ты с наркотиками повязана.
Если нету Клико,
коньячку полкило
за успех всенародный и кассовый!
Не легко? Не легко
что на сердце легло
никому никогда не рассказывай.
Чужеродное
Родные берега,
родные берега,
родные берега -
где жили,
вы стали навсегда,
родные берега -
чужими.
Чужие берега -
чужие берега,
чужие берега,
отныне
вы стали навсегда,
чужие берега, -
родными.
Без “Б”
Л.Б.
Смех без причины -
признак дурачины.
Ещё водочки под кебаб!