С Диной Шрайбман Николая связывало большое чувство — в ее любви он находил некое оправдание тем духовным интересам, которые он сумел сохранить в себе самом. Ярче всего Николай и раскрывается в его первых письмах Дине, датированных 1932 годом. Быт его занимал мало, однако он работал, что позволило ему содержать семью. Николай много читал, много думал; его замечания о литературе и искусстве точны и проницательны. Он был членом одной из масонских лож, хотя и относился к этой своей деятельности с большой долей сдержанности. Татищев писал прозу — в книге Вишневского представлены большие фрагменты его неопубликованного романа «Сны о жестокости».
Судя по письмам близких Николаю Татищеву женщин — Дины, Бетти и Иды Карской, а также по дневниковым записям его фактической второй жены Марии Граевской, после смерти Дины, вырастившей его детей, все они ценили в Николае несуетность, мягкость и чувство собственного достоинства. Проза его, несомненно, талантлива.
В ноябре 1943-го, когда уже нет ни умершей от скоротечной чахотки Дины, ни увезенной в концлагерь Бети, он перечитывает свои старые записные книжки 1931 — 1938 годов и комментирует их так, как если бы он был уже в мафусаиловых летах — а ему еще нет и пятидесяти. Свою жизнь Николай описывает как «пребывание в снах» — бодрствовал он, по его словам, в первые годы встречи с Диной, а когда они уже жили семьей, «снова сны, и так во сне родились Степан и Борис...»
И все-таки Николай жил в мире с самим собой. Этого никак нельзя сказать о Дине, жизнь которой, пусть небогатая внешними событиями, была драматичной, а окончилась трагически. Ее любовь к Поплавскому была одновременно и земным чувством, и любовью евангельской, братской. И Николая Татищева она любила со всею страстностью молодой женщины — и все же скорее как сына, нежели как мужа. Одновременно она не могла не только вычеркнуть из своей жизни Поплавского, но даже отодвинуться от него — от его обреченности, в чем бы она ни выражалась в данный момент. Стихи Дины поражают своей пронзительной открытостью другому.
Исход из Парижа в августе 1940 года стоил Дине жизни: она простудилась и сгорела в несколько дней. Записи, сделанные ею в последние дни и часы жизни, обращены к Богу, к детям и полны благодарности за подаренное ей счастье любить детей. Отпевавший ее — вопреки формальным церковным установлениям, поскольку Дина была некрещеной, — отец Борис Старк писал, что она «умерла христианкой по своему углубленному духу».
В сентябре 1940 года Николай Татищев продолжал писать в Париж своей матери, Вере Анатольевне, урожденной Нарышкиной, которая после ссылки получила разрешение на выезд из России. В книге есть фотография, где она снята на скамейке в парке вместе с Бетей и Диной Шрайбман. Рядом с бабушкой в детской коляске спит сын Николая и Дины Степан — будущий культурный атташе Франции в Москве.
Я еще встречала женщин из поколения Веры Анатольевны — их «выдавала» осанка; на этом фото она хорошо заметна.
В самом начале повествования еще жива и самая старшая из героев романа — обер-гофмейстрина Елизавета Алексеевна Нарышкина, теща Дмитрия Татищева. Она получила разрешение на выезд из России и через Финляндию добралась до Дании, чтобы повидаться со вдовствующей императрицей Марией Федоровной, после чего переехала в Париж. В июне 1925 года в Финляндии она записала в своем дневнике (оригинал по-французски): «Ну вот и начинается новая полоса моей жизни, и это — в 86 лет! Подумать только, что я прожила так долго, прошла через столько перевоплощений и осталась самой собой!»
Многие ли могут сказать что-либо подобное о себе?
Упомянутые мною персонажи далеко не исчерпывают списка героев романа — авторов писем и воспоминаний. Из Петропавловской крепости и других узилищ до последнего дня перед расстрелом пишет жене старший Татищев, Дмитрий Николаевич. Из ссылки в Пермь, а потом из Англии пишет родная сестра Николая Татищева Ирина, в замужестве Голицына; есть письма Елизаветы Татищевой — третьей из детей Дмитрия и Веры, — которая осталась в России. Французские писатели и критики делятся впечатлениями о творчестве Иды Карской — выдающейся французской художницы. Русский литератор Виктор Мамченко (тоже эмигрант) пишет Николаю Татищеву.
Наконец, на сцене появляется четвертое поколение — внуки Дмитрия Николаевича Татищева и правнуки обер-гофмейстрины Нарышкиной — Степан и Борис, а также их жены. В качестве атташе по культуре при посольстве Франции в Москве Степан получает особые возможности — и использует их среди прочего для переправки в Париж рукописей Солженицына и архива Мандельштама...
И здесь мне хочется остановиться, чтобы сказать: дальше — читайте сами! Я же ограничусь некоторыми замечаниями о структуре книги и глубинных смыслах повествования.
