— Да. Но иногда и вдвоем, ночью. Как Афанасьев скажет, Игорь Федорович. Или хозяева. Только сейчас Панчук ногу сломал, так мы пока по одному и ночью. Пока выздоровеет.
— Вас когда сменят?
— В восемь вечера.
— Значит, походим вместе по территории, — Кинчев наконец-то начал есть. Борщ еще не остыл, и он приязненно посмотрел на Щукину, несуетливо, но энергично разливавшую в большие красивые чашки горячий компот.
— Тогда я это… Пойду уже, если вы не возражаете…
Ни Кинчев, ни его помощники не возражали, и охранник Гапченко торопливо запихнул в рот остатки плова, сам отнес тарелку в мойку, стоя возле плиты, быстро выпил компот, и вышел из кухни.
— Нервничает молодой человек, — сказал следователь, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Прямо взвинченный какой-то.
Ставя перед ним плов и компот, Надя Щукина ответила:
— Все мы сегодня нервничаем. Такой день тяжелый, столько переживаний…
Забрала пустую тарелку и добавила:
— Очень Алину жалко. Все ее любили… И вот так…
Кинчев пригласил и Мишу Шермана осмотреть парк:
— Пошли, студент, подышишь воздухом провинции. Исключительно полезный, я бы даже сказал — целебный воздух. Это тебе не столица с ее смогами.
— Да, экологическая обстановка тут неплохая, особенно ощущается отсутствие выхлопных газов.
Они оделись и вышли из особняка через главный вход.
— Темное дело, шеф! — Миша явно решил подражать героям американских триллеров. Но и Кинчев не с дерева слез. В ответ он также блеснул знанием новинок киноискусства:
— Темное — не темное, а разгребать нам, — он даже довольно талантливо изобразил на лице хмурое выражение типичного голливудского шерифа. Так они спустились с невысокого крыльца и направились к сторожке — небольшому кирпичному строению возле приветливо распахнутых ажурных ворот. От дома до них было не меньше пятидесяти метров.
— Жалко, что не я этого охранника допрашивал, — сквозь зубы процедил Миша, и Кинчев ласково спросил:
— Почему?
— Чует моя душа: он это. Девушку замочил.
— А как насчет улик?
— Боится он.
— Естественно. Он же должен был охранять. Дом и все в нем. Но прошляпил. А еще для убийства неплохо бы иметь мотив.
— Да сколько угодно!
— Например?
— Ревность! Месть! И… э-э-э… Она могла стать свидетелем преступления.
— Какого? Никаких заслуживающих внимания преступлений в радиусе пятидесяти километров не зафиксировано. Разве что кража копеечного стола, скорее всего каким-нибудь подвыпившим соседом.
— Да, это конечно… Но что-то же должно… А что в протоколе?
— Да все там нормально. Сидел в сторожке. Обходил территорию, — Кинчев закурил, Миша тоже полез в карман за сигаретами.
— А давайте тут засаду устроим.
— Это зачем же, пхе-пхе?
— Преступника иногда тянет на место преступления.
— Да, и, возвращаясь, он не забывает прицепить на грудь специальный значок, берегитесь, мол, люди добрые, и смотри, милиция, это я и есть, тот самый, кого вы ищите.
— Смеетесь надо мной?
— Конечно. Людей у нас на засады нет.
— А давайте — я.
— А ты сегодня выспишься и завтра отправишься на улицу 50-летия СССР, дом двенадцать. И расследуешь там дело о пропаже со двора возле оного дома самодельного стола с металлической столешницей. О которой пропаже сегодня утром подала заявление гражданка Цокотюха.
— Ну вот…
— Не «вот», а «будет исполнено». Это дело по важности ничуть не хуже других. Боюсь, что там теневой бизнес замешан. О незаконном сборе металлолома. И его подпольных приемщиках. И искать надо по горячим следам. И при этом очень осторожно, там крутые хлопчики работают, они для спасения своего бизнеса ни перед чем не остановятся, — Кинчев, продолжая курить, открыл дверь в сторожку.
Охранник Николай Гапченко уютно сидел, сняв по-домашнему куртку, и читал «Факты». Увидев сотрудников следственных органов, он так вздрогнул, что порвал газету. Резко повернулся.
— Я это… Я тут немного… Вот… — промямлил он растерянно.
Кинчев молча изучал внутреннее убранство помещения, вертя в разные стороны массивную оправу с толстыми стеклами и не забывая время от времени добросовестно затягиваться табачным дымом. Миша Шерман все это старательно копировал, но отсутствие очков лишало его необходимой солидности.
В сторожке, кроме стола, имелись два стула, доисторическая железная вешалка с крючками из толстой проволоки, полочка для ключей и часы-будильник на батарейках. На подоконнике — кассетный магнитофон с обломанными ручками и неаккуратная стопка кассет, некоторые без футляров. С потолка свисала обычная лампочка, пол был дощатый, покрашенный обычной коричневой краской, а на свежепобеленных стенах красовались новый календарь-плакат с Андреем Шевченко, лихо бьющим по мячу, и красочные рекламы минеральных вод и шоколада. Сидя спиной к выходу, охранник мог видеть из окна и дорогу — прямо перед собой, и высокую старинную ограду — справа и слева.
Гапченко встал и потянулся за курткой:
— Я… покажу вам… это… территорию.
— Мы не спешим, — загадочно ответил Кинчев и снова сделал паузу.
