— Не знаю. Я проверил при хозяйке и при Наде несколько раз — все о'кей. Им там померещилось что-то. Вроде, кто-то в кабинет к нему лазит. И пользуется, значит. Ярыжский это конечно нехило выдумал: рядом с кабинетом — индивидуальный туалет. И с душем. В пяти метрах их спальня с женой, там тоже ванна и туалет. Он, конечно, человек не бедный, вот и устраивает себе министерский быт.
— Ярыжский дома был?
— Когда проверяли? Нет. Его по большей части дома не бывает. Приехал — уехал. Деньги кует, не ленится.
— Что они за люди, эти Ярыжские?
— Перфекционисты! — Эдик начал получать удовольствие от этого разговора и от еды.
— А точнее?
— Все — только самое лучшее! И вещи, и люди.
— Люди? Кто, например?
— Надя Карповна. Это ж прирожденный руководитель! И секретарь — в одном лице. Ей министерство смело можно доверить. Или тот же Буруковский, ох и фрукт! И не только они… Да на всю округу одна непьющая бригада строителей, и ту они нашли. И работают, стараются. Это ж во всем городе, а, может, и во всей области ни у кого такого паркета нет! И вряд ли будет…
— Я бы не сказал, что у Ольги Владимировны самая лучшая машина…
Семеныч пожевал, подумал.
— Ну, это, конечно, так… Но и тут, если поразмыслить хорошенько, есть своя логика. Про Ярыжского ходят слухи, что он в депутаты метит. Что ж, человек заметный, шикарная машина ему для представительских целей нужна. А жена вроде как в демократию играет. Финансирует разные общественные организации от имени супруга. Краеведческую литературу издавать собирается… Да она и в «Ланосе» — заметная дама. Не машина красит человека, значит, а человек — машину.
Он задумался, глядя на непорожнюю еще бутылку.
— Кто мог убить Алину? — прямой вопрос Кинчева застал сантехника врасплох. Он покрутил головой, сунул в рот пол-огурца, начал жевать. Наконец с хрустом и чавканьем ответил:
— Кто?.. Да не знаю я… Да и кому нужно было ее убивать — Алинку-то?.. Прямо в доме… Не знаю…
— У нее враги были?
— Какие враги? Девчонка… Неудачница…
— А из ревности?
— Из ревности? Кто ж у нас Отелло такой? У нас не очень-то из-за телок убиваются. Ну, морду набьют. И то чаще не ей, а ее парню. Нет, ревность — это не то… Не те люди.
— А свидетеля убрать?
— Какого свидетеля?
— Ненужного. Нежелательного.
— Так в доме ж никого чужого не было. А свидетели — они ж там, где преступления. А какое там преступление было?
— Хозяева ничего не скрывают?
Путяев пожал плечами:
— От кого? Не знаю. Где деньги лежат? Или что?
— Им нечего скрывать?
В ответ поэтически настроенный сантехник продемонстрировал истинно логическое мышление:
— Если есть что скрывать, так они его скрыли, и никто не догадается, что оно имеется, — то, что скрывать.
Кинчев пришел в восхищение и тут же на кухонном столе соседа начал писать протокол о том, что оный свидетель имел сообщить сведения, которые ничем не помогли следствию установить, от чьей же преступной руки и по какой причине погибла юная неудачница Алина Зацепа.
Эдик же Путяев, догадавшись, что все неприятное уже позади, выпил еще и обратился к заоблачным высотам:
— Убийство… Смертельное слово. Его и зарифмовать не с чем. Страшно, душно, неотвратимо. И ничего уже не изменить. Алинка, она же еще ребенком была. Наивное существо, любопытное и неопытное…
— Любопытная? — на секунду оторвался от казенных фраз Кинчев. — Чем интересовалась?
— Взрослой жизнью…
— Например? — следователь, продолжая писать, слушал вроде бы в пол-уха.
— Например? Подходит как-то ко мне и спрашивает: «А мог бы в меня богатый влюбиться?»
— Ну и?
— Отчего бы и нет?
— Она к хозяину приставала?
— Такого не видал.
— А к тебе?
— Ха-ха-ха! Я сам к девицам пристаю!
— К Алинке — тоже?
— Не в моем вкусе. Да и с сыном училась… Мне такие, как Надя Карповна, больше по вкусу.
— А не могла ее Ярыжская — из ревности?
— Ревность? Из-за Алинки? Да Алинка Ольге и в подметки… Куда там! Ярыжская — дама. Высший сорт! Прима! Никакого сравнения. Это Кармен, случайно к нам залетевшая.
— Случайно?
— Я думаю, Ярыжские тут жить не будут. Заскучают. Что тут у нас? Ни театров, ни культуры… Поговорить не с кем. Ты про наш клуб литературный слышал уже? Графоман на графомане! Да еще с претензиями: патриотизм! Гуманизм! Духовность! Ты сперва рифмовать научись! Хоть «Поэтический словарь» почитай хотя бы! — Эдик махнул рукой и с горя снова выпил. И назидательным тоном подвел черту:
— Нет у нас среды, питательной для искусства.
— Но дворец же вон какой построили…
— Когда? До революции еще! И кто строил? Городецкий! Столичный гость, залетный. Да его тут и не видели почти. Ученик его замысел воплощал.
За окном давно уже сгустилась тьма. Кинчев не спеша заканчивал свой протокол. Домой ему было близко возвращаться: с четвертого этажа на пятый. И он решился выпить еще пару глотков из своей по-прежнему полной стопки:
— Ну, помянем Зацепу Алину Павловну. И чтоб виноватый понес — по закону.
Семеныч солидарно кивнул и тоже выпил.
Ольга Владимировна, накинув поверх ночной сорочки только кружевной пеньюар, спустилась в кухню и застала Надю Щукину за чтением.
