И это дыхание вырвалось наружу единым вздохом, легким и никем не услышанным – так Мегги, прежде чем заговорить, отдала дань грозной реальности, проступающей сквозь золотой туман, уже заметно начинавший редеть. Окружающая действительность ненадолго уступила место вышеупомянутому туману, но вот она вновь обрела четкие очертания, и в последующие четверть часа Мегги могла бы, кажется, пересчитать на пальцах все составляющие этой действительности. С особой остротой она заново убеждалась в том, что отец безоговорочно принимает сложившуюся ситуацию; долгое время она полагала, будто отношение отца к таким вещам сродни ее собственному, но теперь приходилось заключить со всей определенностью, что для него необходим отдельный подход. До сих пор позиция отца не казалась ей чем-то экстраординарным, оттого и стало возможным смешать ее с собственной точкой зрения, которая лишь совсем недавно начала понемногу меняться. Впрочем, Мегги тут же стало ясно, что она ничем не может проявить свои новые взгляды, не привлекая в той или иной мере внимания мистера Вервера, не вызвав, чего доброго, его удивления и не изменив тем самым существующее положение вещей, затрагивающее их обоих. Весьма наглядная картина послужила ей предостережением, и сразу же ей показалось, что Шарлотта вглядывается в ее лицо, как будто проверяя, не отразится ли на нем это предостережение. Мегги исправно поцеловала мачеху, затем, подойдя сзади к отцу, обхватила его за шею и прижалась щекой; раньше эти маленькие знаки внимания как бы символизировали собой смену караула; такое сравнение придумала Шарлотта – впрочем, вполне беззлобно, – имея в виду процесс передачи мистера Вервера с рук на руки. Мегги при этом отводилась роль сменщика, заступающего на дежурство, и вся процедура так гладко катилась по накатанной колее, что ее напарница вполне могла и на этот раз, опознав привычный пароль, немедленно удалиться, не теряя времени на постороннюю болтовню, строго говоря не слишком подобающую часовым.
Тем не менее этого не случилось. Пускай наша юная дама, подхваченная прибоем, отказалась от своего первого побуждения разрушить чары одним решительным ударом – сегодня ей потребовалось не больше мгновения, чтобы рискнуть опробовать в действии ту интонацию, которую она так долго репетировала наедине с собой. Если вчера за обедом Мегги уже испробовала ее на Америго, то тем яснее для нее было, как подступиться к миссис Вервер. В этом ей очень помогла возможность сослаться на то, что князь накануне не столько утолил, сколько раззадорил ее любопытство. Она пришла спросить, весело и искренне, – спросить об их достижениях за время необычно затянувшейся кампании. Она, признаться, уже вытянула из мужа все, что только смогла, но мужья – такие люди, они не умеют толком отвечать на подобные вопросы. Он только разжег ее любознательность, и вот она приехала с утра пораньше, чтобы по возможности ничего не упустить из Шарлоттиных рассказов.
– Жены, папочка, – провозгласила она, – всегда рассказывают гораздо лучше, хотя, не буду скрывать, – прибавила она, обращаясь к Шарлотте, – отцы в этом смысле немногим лучше мужей. Вот он, – улыбнулась Мегги, – никогда не расскажет мне и десятой части того, что ты рассказываешь ему. Поэтому я очень надеюсь, что ты еще не все ему рассказала, иначе окажется, что я наверняка пропустила все самое интересное.
