Один за другим являлись перед ними изделия недурного старинного золота, старинного серебра, старинной бронзы, произведения старых резчиков и ювелиров. В конце концов весь прилавок оказался уставлен ими, а легкие тонкие пальцы хозяина с аккуратно подстриженными ногтями время от времени задевали их, касались мимолетно, нервно, любовно, как пальцы шахматного игрока задерживаются на мгновение возле фигуры, над которой он еще только раздумывает – то ли сделает ход, то ли не станет. Это были маленькие вычурные безделушки, украшения, подвески, медальоны, броши, пряжки, все, на что только можно пристроить тусклый бриллиант, бескровный рубин, жемчужину, чересчур крупную или чересчур матовую, чтобы цениться достаточно высоко; миниатюры в оправе, украшенной алмазами, давно уже утратившими ослепительный блеск; табакерки, то ли полученные в дар, то ли пожалованные кому-то великими людьми слишком уж сомнительного свойства; чашки, подносы, подсвечники, невольно вызывающие мысль о билетиках закладной лавки, обтрепанных, побуревших, вполне годившихся, сохранись они до наших дней, самим стать драгоценными диковинками. Скромную группу предметов дополняли несколько изящных памятных медалей, посвященных невесть какому выдающемуся событию; один-другой классический памятник, вещицы начала века; изделия времен консульства, времен Наполеона, храмы, обелиски, арки, воспроизведенные в крошечном размере. К этому прибавились причудливые перстни с резными камнями в технике intaglio, аметистами, карбункулами, каждое покоится на выцветшем атласе в коробочке с плохо действующей защелкой, каждое в должной мере наделено поэтичностью и все же недостаточно привлекательно. Посетители смотрели, перебирали, рассеянно делали вид, будто обдумывают… Но в самом их внимании сквозил скептицизм, насколько это допускали правила учтивости. Они не могли не согласиться, и в самом скором времени, сколь абсурдно было бы поднести Мегги в дар образчик из этой коллекции. Вся беда в том, что подобный подарок оказался бы претенциозным, не будучи при этом «хорош»: драгоценности такого рода слишком обычны, чтобы служить проявлением вдохновенного вкуса дарителя, и в то же время слишком примитивны, чтобы понравиться в качестве знака доброго расположения. Вот уже больше двух часов князь с Шарлоттой рыскали по городу, но так ничего и не нашли. Пришлось Шарлотте с шутливым огорчением признать:
– Если уж дарить нечто в этом духе, такая вещь могла бы хоть что-нибудь стоить только в одном случае – если дарят что-то свое.
– Ecco![12]– откликнулся князь. – Вот видите!
За спиной у торговца выстроились разнокалиберные стенные шкафчики. Шарлотта видела, как он открывал некоторые из них, и взгляд ее задерживался на тех, чьи дверцы до сих пор не отворялись. Но она уже готова была считать ошибкой, что они заглянули сюда.
– Здесь нет ничего, что она могла бы надеть.
Ее спутник ответил не сразу.
– А как вы думаете… есть здесь что-то такое… что вы могли бы?..
Она так и вздрогнула. Во всяком случае, она даже не взглянула на безделушки. Она посмотрела прямо ему в лицо.
– Нет.
– А! – негромко воскликнул князь.
– Так вы надумали что-то мне подарить? – спросила Шарлотта.
– Почему бы нет? Небольшой подарок на память.
– На память – но о чем?
– А вот «об этом», как вы сами говорите. О нашей маленькой вылазке.
– О, я-то говорю, но ведь все дело как раз в том, что я ничего от вас не прошу. Так где же логика? – осведомилась она, но уже с улыбкой.
– Ах, логика! – рассмеялся он.
– Но логика – это все. По крайней мере, я так чувствую. Подарок на память от вас… от вас – мне… это подарок на память ни о чем. Ему не о чем напоминать.
– О, дорогая! – невнятно запротестовал князь.
Тем временем хозяин заведения стоял тут же, не отводя от них глаз, и хотя в ту минуту девушку больше всего на свете интересовала беседа, она снова встретилась с ним взглядом. Ей было приятно, что иностранный язык, на котором велся разговор, скрывает от владельца, о чем они говорят. Вполне могло показаться, что они просто обсуждают возможную покупку, поскольку князь как раз держал в руке одну из табакерок.
– Вы не вспоминаете о прошлом, – продолжала она, обращаясь к своему спутнику. – Это я вспоминаю.
Князь поднял крышку табакерки и заглянул внутрь с состредоточенным вниманием.
– Вы хотите сказать, что вы были бы не прочь…
– Не прочь?..
– Что-то подарить мне?
На этот раз она умолкла надолго, а когда снова заговорила, могло показаться, что она, как ни странно, обращается к торговцу.
– Вы мне позволите?..
– Нет, – сказал князь в табакерку.
– Вы не приняли бы от меня подарок?
– Нет, – точно так же повторил он.
Она протяжно выдохнула – словно осторожный вздох.
– Но вы угадали, что было у меня на уме. Этого я и хотела. – И прибавила: – Я на это надеялась.
Князь отложил табакерку, занимавшую его взгляд. Очевидно, он по-прежнему не замечал пристального интереса хозяина лавки.
– Так вы для этого позвали меня с собой?
– Это уж только мое дело, – отозвалась она. – Значит, ничего не получится?
– Не получится, cara mia[13].
– Совсем невозможно?
