– О, я думаю, ты гордая, Мег, – жизнерадостно перебил отец. – Я хочу сказать: по-моему, гордости у тебя хватает.
– Ну, в таком случае, надеюсь, у меня и смирения хватает. Может, я бы легко могла сломаться под ударами судьбы. Откуда мне знать? Ты хоть понимаешь, папа, что у меня в жизни не было ни одной серьезной беды?
Он внимательно и спокойно посмотрел на нее.
– Кому и знать, как не мне?
– А если беда случится, уж ты-то об этом узнаешь! – воскликнула она с коротким смешком, очень напомнившим – и, видимо, не без причины, – его собственный смех минуту назад. – Во всяком случае, я не стала бы рассказывать ей ничего по-настоящему ужасного для меня. Раны, которых стыдишься, – это действительно ужасно! По крайней мере, – спохватилась она, – я так думаю; я же сказала – откуда мне знать? Я не хочу знать! – воскликнула она страстно. – И радости, и горести могут быть священны. Но на всякий случай можно постараться быть добрее, – продолжала Мегги, – если это будет правильно – сразу почувствуется.
С этими словами она встала. Она стояла перед ним, а он видел ее такой, какой видел всегда; острота восприятия не притупилась за долгие годы, наоборот, ее отточила извечная привычка коллекционера постоянно собирать, сортировать, сравнивать между собой изысканные произведения искусства, различать тонкие градации изящного. Так могла бы выглядеть какая-нибудь стройная, утонченная, красиво задрапированная позднеантичная статуя из залов Ватикана или Капитолия, редкостная, как музыкальная нота, и бессмертная, как звено цепи, неожиданно ожившая под дуновением современности, но при всей внезапной свободе складок и движений, разлученных после стольких веков со своим пьедесталом, сохранившая безупречную, идеальную безмятежность скульптуры: рассеянные невидящие глаза, гладко причесанная безымянная головка, легкая, бесстрастная поступь существа из далекой, утерянной эры, странствующего через столетия, подобно изображениям на потертом рельефе вокруг драгоценной вазы. Бывали минуты, когда родная дочь представлялась мистеру Верверу одной из таких фигур, упрощенно, «обобщенно» грациозных, словно чуть заметный жест, поворот головы или неуловимое изменение позы превращало ее в мифическое существо, что-то вроде нимфы. Чуждый самомнению, мистер Вервер не сознавал, что превращение происходило главным образом в его собственной голове, по той единственной причине, что он ценил драгоценные вазы превыше всего на свете, за исключением только драгоценных дочерей. И, что еще более существенно, он часто испытывал это чувство, одновременно вполне отдавая себе отчет в том, что Мегги, хотя и очень хорошенькая, кажется окружающим чересчур «благонравной». Сама миссис Рэнс в порыве энтузиазма, случалось, применяла к ней этот эпитет. Помнил он также, как однажды кто-то при нем несколько бесцеремонно заметил, что Мегги похожа на монашенку, а она ответила, что рада слышать это и непременно попробует ею стать. И, наконец, ему было прекрасно известно, что Мегги, привыкшая, благодаря долгому и тесному общению с высоким искусством, относиться к веяниям моды со сдержанным пренебрежением, не завивала волосы и гладко зачесывала их на висках, точно так же, как в свое время ее мать, начисто лишенная какой бы то ни было мифологичности. Нимфы и монахини – это, безусловно, два совершенно разных типа существ, но мистер Вервер, дабы доставить себе удовольствие, оставлял без внимания доводы логики. Что ни говори, а эта игра воображения так прочно вошла у него в привычку, что он способен был впитывать зрительные впечатления, даже думая в то же время о чем-то другом. Вот и сейчас, пока Мегги стояла перед ним, он глубоко задумался, и эти раздумья вызвали к жизни новый вопрос, а тот, в свою очередь, повлек за собой целую череду вопросов.
– Так, по-твоему, она пережила именно то, о чем ты только что говорила?
– Пережила?..
– Да, то есть – любила так сильно, что теперь, как ты говоришь, для нее «все потеряно»?
Мегги ответила быстро, почти не задумываясь:
– О нет! Ничего не потеряно. Ничего ведь и не было.
– Понимаю. Нужно, чтобы было что терять. Своего рода закон перспективы.
Мегги знать не знала никаких законов, но продолжала с глубокой убежденностью:
– Например, еще не потеряна возможность помочь ей.
– О, в таком случае мы поможем ей, чем только сможем. Я с удовольствием ей напишу, – сказал мистер Вервер.
– Ангел! – ответила Мегги, глядя на него радостно и нежно.
Возможно, она была права, однако необходимо уточнить – ангел был не лишен обычного человеческого любопытства.
– Она когда-нибудь говорила тебе, что я ей очень нравлюсь?
– Конечно, говорила, но я не буду тебя баловать. Отчасти за это я ее и люблю – и довольно с тебя!
– Ну, тогда и в самом деле для нее еще ничего не потеряно, – заметил мистер Вервер с долей иронии.
– Ох, она, слава богу, не влюблена в тебя! Я же с самого начала сказала: этого ты можешь не бояться.
Он просто шутил, но от ее утешения сделался серьезен, словно считая нужным немедленно разубедить Мегги, преувеличивающую его опасения.
