– О, да! Простите, что держу их так долго. Я верну их завтра, – она покраснела.
Бедняжка! Он понял, что ей неловко и поспешил ее разуверить.
– Я совсем не это имел в виду, Анна! Держи их у себя сколько захочешь. – Он так и не понял, что толкнуло его в следующий момент сказать: – Так как мы все равно гуляем, может ты сходишь со мной в «Армэри Шоу»?[32] Это очень интересная выставка современной живописи, – поспешил он добавить, – картины в основном из Европы. Возможно, она тебе и не понравится. Но о ней все говорят, и так как ты любишь картины, тебе следует ее посетить.
– Ну… я…
Он не дал ей договорить.
– Ее действительно стоит посмотреть. Во всяком случае, мне так показалось.
– Вы там уже были? Тогда вам вряд ли захочется пойти туда снова.
– Совсем наоборот. Именно поэтому я и хочу сходить туда еще раз. Это нечто удивительное и совершенно необычное.
Девушка все еще колебалась. Ее бледное лицо, с которого только что сошла краска смущения, вновь порозовело.
Он понял.
– Если мы кого-нибудь увидим, мы… знаешь, я скажу, что мы встретились случайно. Это будет только правдой. Пойдем. В этом нет ничего плохого, Анна.
Они свернули в сторону Лексингтон-авеню.
– Она на Двадцать пятой улице, пешком туда довольно далеко. Мы поедем на трамвае.
– А может мы прогуляемся? Я не против, даже если и далеко. Воздух такой свежий. И небо! Такое прекрасное.
Он взглянул вверх, туда, где сквозь рваные облака проглядывало далекое и холодное бледно-голубое небо; однако, в нем угадывался более густой синий цвет, говоривший о скором приходе весны. Он посмотрел вниз, на нее, и встретился с ее обращенным на него взглядом.
– Я так много времени провожу в доме. Мне бы хотелось побыть на воздухе подольше, – сказала она и быстро добавила: – не то чтобы я возражала, совсем нет, это чудесный дом и я рада, что в нем работаю.
Извинение заставило его очень мягко произнести:
– Тебе нравится Нью-Йорк? Ты много гуляешь по городу?
– О, да, я хожу везде. От могилы Гранта[33] до «Вулворт-билдинга».
– Вижу, ты не теряешь времени даром. «Вулворт-билдинг» только что закончен.
– Самое высокое здание в мире! – воскликнула она. В ее глазах застыло изумление.
Это изумление слегка рассмешило его и в то же время доставило ему истинное удовольствие. Ее все удивляло: проезжавшие мимо автомобили, окно цветочного магазина с выставленными в нем тюльпанами, огромная желтовато-коричневая собака.
– Это афганская борзая. – Сказал Пол. – Очень редкая порода.
В «Армэри» она изумленно ойкнула сначала при виде длинного ряда автомобилей, затем огромного зала и пышно разодетых знаменитостей, разглядывающих скульптуры и картины.
– Посмотри сюда, Анна. Это знаменитый американский художник, Джон Слоун. Представитель реалистической школы. Ты меня понимаешь?
– Что он рисует то, что существует на самом деле? Конечно. «Девушки, высушивающие волосы», – прочла она. Ветер полоскал белое белье на залитой солнечным светом крыше многоквартирного дома. – Я знаю, что они чувствуют. Рады выбраться из темных комнат. Это правда. Уж мне-то это хорошо известно.
Они двинулись дальше, к Ван Гогу, Матиссу, Сезанну.
– «Богадельня на холме», – прочла Анна. Она сказала это так тихо, что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать ее слова в шуме толпы. – Прекрасная земля! Круглые холмы. В Польше, откуда я приехала, земля такая ровная. Как бы мне хотелось когда-нибудь воочию увидеть холмы!
Почему ее столь простое желание так его растрогало? Внезапно в нем пробудилось любопытство.
– Иди-ка сюда, я хочу тебе кое-что показать.
Небольшая толпа, собравшаяся перед полотном, к которому он ее увлек, загораживала вид, так что им пришлось потратить несколько минут, чтобы наконец отыскать место, откуда они могли его видеть.
– Марсель Дюшан, француз. Картина называется «Обнаженная, спускающаяся по лестнице», – объяснил Пол.
Люди смеялись у них за спиной.
– Идиотизм! Не стоит даже тех денег, что пошли на краски и холст.
– Это же неприлично. Им должно быть самим стыдно, что они выставили такую дрянь.
– Скажи мне, Анна, что ты думаешь об этой картине? – спросил Пол.
Она слегка нахмурилась, явно находясь в нерешительности.
– Она тебе нравится или нет?
– Не знаю. В общем, все это не так уж и красиво, все эти линии и квадраты, но…
– Но что?
– Ну, это… как бы вам сказать… оригинально, что ли. Я имею в виду, что, как мне кажется, никто никогда не делал ничего подобного.
– Да, это несомненно оригинально. И это называется кубизмом; не квадраты, как ты сказала, а кубы.
– А, понимаю, как маленькие ящики. Снова и снова. Кажется, что все движется, не так ли? Как странно! Ты отворачиваешься, и тут же тебе хочется взглянуть снова, увидеть, как она спускается по лестнице.
– Я с тобой абсолютно согласен. Критики высмеяли эту картину, потому что Америка еще к этому не готова. Но поверь мне, очень скоро все изменится.
Несколько дней назад он стоял здесь вместе с Мими.
– Это, – заявила она, – самая глупая вещь, какую мне когда-либо доводилось видеть в жизни. Отвратительная мазня. Такое мог бы нарисовать даже ребенок. Разве можно называть это искусством?!
