В этом невыносимом дыму он все равно выволок свою сигарету и закурил. И отогнал дым рукой, и смущенно отвел руку с сигаретой вбок от себя, и задел рукой ляжку бегущей мимо официантки, и она, вместо того чтобы обидеться и нагрубить ему, хорошо и зубасто рассмеялась, а Пьер послал ей воздушный поцелуй.
«Да, тут все другое. Отношения людей другие. У нас бы тетка наорала, а дядька бы шепотом выматерил ее».
— А вы… родились в Париже?
— Да. Я родился в Париже. Семья моего отца пять веков жила в Париже. А моя мать родом из Кондрие.
— Что, откуда?..
— Из Кондрие. Это такое… такая… деревенька, так, да?.. на берегу Роны. На Юге. Она знаменита у нас тем, что там делают очень вкусное вино. Знаменитое на всю Францию. Мускаты, мускатели… «Сен-Жозеф», «Кондрие»… Ронские виноградники… такие, знаете, кудрявые берега… И Рона течет быстро, очень быстро. Она течет с гор! Поэтому такая быстрая. Рос-кош-ные места! Манифик! — Он волненья воспоминаний он перешел на французский. Спохватился. — И вино… рос-кош-ное. Я повезу вас на праздник вина. Это день святого Венсана… по-русски — Винсента, да… в феврале, три дня в середине февраля на Роне празднуют! Вы поедете туда со мной! Там крестьяне жарят в эти дни свинью прямо на дороге. Мы будем есть с вами жареная свинья! — Он поправился: — Свинью!
«Как это я поеду с ним, — бились на табачном ветру лохмотья-мысли, — я же тут с Ильей… никуда не поеду…»
— Я никуда не поеду, — растянула Мара губы в напряженной улыбке.
И тут она увидела превращенье. Вежливого господина в смокинге больше не было. Перед ней сидел, тяжело дыша, мужчина, самец, с потным крепким переносьем, с жаркими жуткими глазами, и черные радужки черными печатями прожгли плавающие, желтые от курева белки. Жареное мясо. Жареная свинья. Жареная она. Жар. Жрать.
— Ты поедешь со мной.
Мара сделала движение встать. Он уже взял себя в руки. Ласково, утишая взрыв ее испуга, еле слышно погладил ее по руке. Она заставила себя сесть за столик.
— Извините!
— Да-да… пожалуйста…
— Пейте пиво. Это очень сладкое пиво. Дамское. — Он принудил себя улыбнуться. — Женское. Я не люблю такое.
Мара сделала большой глоток, солодовый холод ударил ей под сердце, и она уже свободней, развязней спросила:
— А что вы любите?
— Водку, — его прищур играл и переливался.
— И… женщин?..
— Все французы ловеласы, вы же знаете, — он двинул кружкой о ее бокал. — A votre santé! — Щелкнул пальцами, подозвал девчонку с челкой. Набормотал ей что-то. Девчонка исчезла и через миг выпорхнула снова перед их столиком, как голубка из кармана фокусника. В руках у девчонки была бутылка вроде бы шампанского, такая же большая, горластая и зеленая, как в России, и серебряной фольгой горлышко так же обвернуто, но на этикетке, она разобрала, стояло: «CONDRIEU».
Девчонка шмякнула об стол два бокала и разлила вино, будто опять показывая фокус. Пьер поднял бокал на уровень глаз.
— Это вино моей мамы, — тихо сказал. — Это вино ее родины. У каждого человека ведь есть родина, верно?
Мара взяла бокал. Ее слегка трясло.
— Да.
— Выпьем?
— Да.
Затылком она чуяла тяжелый взгляд Ильи, вонзавшийся в гущину серого дыма.
— Я пью за вас.
Он хлебал из бокала вино и глядел на нее.
— А вотр сантэ, — сказала Мара, отпила и задохнулась. И закашлялась.
— Это все дым, — выкашляла она смущенно.
— У вас такие глаза. Я хочу все время смотреть в них, — сказал Пьер. — Всегда.
Они договорились так: Пьер приезжает за ними за всеми сразу после ужина, часов в восемь вечера, и они едут смотреть неизвестный ночной Париж. «Туристы в это время сладко спят в постельках, а мы с вами будем смотреть мой Париж. Я люблю Париж ночью. В нем ночью есть особый, как это по-русски?.. шарм, как это…» — «Так и будет шарм», — тихо подсказала Мара.
И он одарил ее улыбкой, от которой она отшатнулась, как от яркого солнца после темной кладовки.
А днем вы нас никуда не будете катать, напрямик спросила бойкая Алла Филипповна. Почему же, и днем буду, только тогда, когда свободен от работы, вежливо ответил Пьер. «Я кому-нибудь из вас позвоню. У вас у каждого в номере телефон?» Он опять смотрел на Мару. Она оглянулась на Илью. Илья молчал. Мара вырвала листок из записной книжки и быстро нацарапала вереницу цифр. У нее была хорошая память на цифры. Ее покойная мама всегда вздыхала: тебе бы математиком стать, дочка!
А она окончила школу и, бездарность, устроилась работать библиотекарем.
Как-то жить было надо. «Живет кошка, живет и собака», — говорила Марина покойная бабка. Мара повторяла иной раз эти слова, для утешенья.
