Иван помнил. Они вместе стреляли там, на Горгоне, с Дюкой приезжих.
— Нет! — сказал Иван. — Пароход ждет, труба дымится. У меня дела стоят. Ты, паря, не забыл, что я миллионер, приехал с Парижа? Ково же это ты? И тебе нельзя, паря Спирька, так опиваться… У меня тысячи убегают, надо их ловить… Че привезти из города, наказывайте… Утешил ты меня, паря Спирька, я молодость вспомнил… Дочь твоя вечно у меня в сердце, за это не кори… Я поохал… Я же… Люблю и тебя и…
Подошли отставшие Родион и Сильвестр.
— Знаешь, мы тоже на днях поедем. Если погода будет хорошая, мы еще раз съездим на прииск, — сказал Родион, — все равно вся наша жизнь перевернулась.
Иван перецеловался со всеми и поднялся по трапу. Трап убрали сразу. Пароход быстро отошел. Иван стоял наверху.
Спиридон долго еще смотрел вслед ему, а Родион и Сильвестр ушли. По Тамбовке гулял расходившийся ветерок.
Потом и Спирька повернулся и зашагал домой.
У Красного мыса, отойдя от деревни верст двадцать, Иван велел спустить шлюпку напротив гольдского стойбища.
— Тут есть новый прииск, хищники моют, — сказал он капитану.
Иван взял оружие, плащ и в охотничьих сапогах сошел в шлюпку.
— Ох, зверь! — говорил капитан. — За новым миллионом поехал! Тут ведь знаменитые тайные прииски. Он, видно, знал давно, еще до отъезда, а прежде времени не трогал…
Иван сошел на берег. Шлюпка возвратилась на судно. Пароход пошел. А вровень ему шел Иван по берегу. Гольды вышли из деревни встречать его.
— Бердышов! — со страхом переговаривались они.
Иван купил у них лодку, поел талы, посидел в фанзе, потолковал, рассказывая по-гольдски о Франции и Германии. В полдень он уже гнал лодку под парусом через Амур и, налегая на весла, вошел в протоку и помчался между островами. А ветер крепчал и становилось все холодней…
Дуня правила парусом, а когда ветер переменился, стала толкаться шестом. Она шла под самым берегом, и удары ветра приносили какую-то желтую шелуху из густых, ложившихся, как волны, трав.
Дуняша мчалась вперед, а мысли ее несло против желания назад.
Начался дождь. Она успела загнать лодку в знакомое озерцо и пристала к берегу, где стояло старое охотничье зимовье. Ветер разгулялся и завывал все сильней, казалось, продувал насквозь лачугу. Дуня достала из-под нар сложенные дрова и посуду, выбежала на дождь, набрала в ведра воды и затопила железную печь.
У нее с собой был свежий хлеб, копченое мясо, хорошая сушеная рыба, консервы, сахар, чай и ягода.
Она разделась, вымылась и, надев чистую рубашку, развесила свою одежду по избе. На улице становилось совсем темно, и казалось, что наступили сумерки.
Одеяло и постель у нее были с собой. Она все расстелила. Ей все время чудилось, что скрипят уключины весел, в шуме волн слышался чей-то голос. Она почувствовала, что все время ждет кого-то, и подумала, что не едет на прииск, а бежит.
Тихо горели дрова. Дуня стояла над постелью как бы в нерешительности.
Дверь распахнулась и хлопнула, словно от сильного ветра. В зимовье вошел Иван.
Дуня обняла его, ее горячие руки скользнули по его тяжелой мокрой одежде. Она поцеловала его и, расстегивая пуговицы, прильнула к его груди, и опять стала целовать горячо. Мгновениями она с удивлением рассматривала его лицо, словно никогда не видела его.
— А где же твой пароход?
— Я все бросил! Как ты велела. Нету у меня парохода. Я молодой, бедный. Никакого языка, кроме гуранского, не знаю. Я вольный охотник…
Он быстро сорвал с себя плащ и куртку, бросил шапку.
— Пока ты росла, я ждал, как охотник… Добаловался до богатства… А теперь — опять к тебе! На лодке, один. Я тебя нашел, нашел… Мне, кроме тебя, никого и не надо!
— Если бы ты был бедный! — зажмурившись от восторга, сказала Дуня и отступила. — Ах, если бы!
Дуня и Иван спали обнявшись под тяжелым меховым одеялом.
— Я, как собака, много лет хожу за тобой, — говорил он ночью. — И доходился.
Утром буря стихла.
— Осень! — сказал он, слыша сухой звон листвы.
— Да, осень.
— А был тогда март. Перед весной.
— Так же у отца, как теперь, за поскотиной табунились жеребята.
— Я печь затоплю!
— А я на что? На что у тебя парень молодой? Живо, давай, Иван, крутись! — крикнул он себе.
Ловко и наскоро приодевшись, он налегке выскочил из зимовья, стал что-то крушить топором. Внес охапку дров. Умело и не торопясь затопил.
— Сухие поленья! Диво!
Огонь запылал. Ее лицо смеялось радостно из-за вихров медвежьего одеяла.
Он словно пронырнул надо всем одеялом, и мохнатая бурая голова со ртом до ушей появилась рядом с ней на ее подушке. Теперь меховое одеяло на китайском шелку закрывало половину ее лица.
Дуня притихла. Ее глаза стали серьезны. Иван прильнул к ее груди, мягко положил руку на плечо. Она поцеловала его долгим поцелуем, словно говорила о чем-то очень важном. Но ее серьезность вдруг растаяла, открылись ровные зубы, ее лицо изменилось, и руки оплели его шею.
Пылал очаг в зимовье, и было тихо.
— А че будем жрать? — вдруг сказал Бердышов.
— Мне не хочется.
— А я отощал. Я ли не Ванька-тигр. Сейчас сгребу себе добычу… Хозяйка моя! Хозяйничай! А я пойду добывать пропитание!
