Дуня призадержалась. Ей нравились красные грабли, толпа и огромная релка, усеянная снопами, со снопами по гребню, на пологе голубого вечернего неба. Походило на картину.
Танька, нежно тыкавшаяся в подол лицом, стыдливая, застенчивая Танька, трогала мать ручонками. Хотелось жить и радоваться.
Еще было светло.
Илья ушел после ужина резать ремни из шкуры. Дуня побежала к нему через тихий пышный огород. Она увидела по лицу, как он обрадовался.
— Так пойдем мыть?
— Это все вранье, наверно, — ответил Илья. — Золота они нам не покажут. Да и нет там ничего.
— Нет, есть!
— Нету.
— Послушай меня вовремя, Илья, у тебя руки золотые… Пока не поздно…
Илья испуганно посмотрел на жену. Потом хмыкнул добродушно и вскинул голову.
Она опять заговорила, а он в знак согласия кивал, нажимая шилом на толстую кожу.
Как-то страшно было бы уйти с женой из дома. Илья привык во всем слушаться, работать на отца и на дядю и не представлял, как же они останутся.
Сам он жил в такой чистоте и в такой заботе, какая ему и не снилась прежде. Он помнил бедное, голодное детство, тяжелые первые годы, когда их семье пришлось тяжелей всех.
Все Бормотовы — честные работники, кроме работы, ничего не знали, жили как все, других не опережали и не обидели еще никого. Если отец и бил кого, то только своих.
«Но вот, к примеру, отец и дядя чего-то задумают, а меня нет! Или мать… А Дуняши нет!»
Илья даже не смог удержаться и ухмыльнулся.
Дуня встала и ушла, аккуратно притворив дверь. Она тихо прошла под окнами по огороду.
«Конечно, старики — дурные! — полагал Илья. — Мать часто ворчит, но что ее слушать!» Илье и самому надоела ругань и строгости. Но он, бывало, уедет ямщиком, а потом, сменившись, останется где-нибудь на почтовом станке. Соберутся товарищи, купят у китайца ханьшина.
Пахом и Тереха не запрещали Илье гулять, даже словно бы довольны бывали, когда он возвращался нетрезвый. Только редко случалось это.
Илья полагал, что, конечно, жена права, со временем само как-нибудь, наверно, решится…
А хорошие ремни получились! Не хуже городских!
— Эй, Илья! — крикнул сын торговца Санка Барабанов. — Я гонца поймал!
— Гонца! — Илья вскочил как ошпаренный и выскочил наружу.
— Да, скоро кета пойдет.
— Я как раз управился. Невода свяжем?
— Свяжем, — расплылась широкая Санкина рожа.
Ночью звезды Оринку вышли в зенит. По всем признакам, кета на подходе. Но еще пройдет неделя, прежде чем начнется ход.
… К Уральскому подходил пароход. Сеял дождь. Увидя с палубы свою убранную пашню, Тимоха притих и почувствовал себя бесконечно бедным. Горькая доля снова ждала его, как будто он вернулся не в деревню на Амуре, а в старое село в Расее, где был крепостным.
Он вышел на берег, стараясь казаться пьяным, чтобы не так было стыдно. Встречала его вся деревня.
— Гляди-ка, ты на пароходе стал ездить! — сказал веселый и толстощекий Санка Барабанов.
— А что я, хуже тебя?
И этот пароход брал дрова.
— Зачем ты врешь? Когда ты успел? — спрашивал Пахом Бормотов.
— Я быстро прошел. Я же сноровку имею, по золоту опыт, и давно набил руку. Старание…
— Откуда же твое старание? — спросил Федор Барабанов.
— Я был на речке, где Егор мыл. Открыл речку другую, свой прииск, а потом спустился на Егорову речку. Меня на тех перекатах чуть не убило, как Егора… Трепало… Да… Мы с ним открыли…
— Верно, верно! Там другие речки тоже с содержанием! — подтвердил Егор.
«Зачем отец поддакивает?» — подумал Василий.
— Силин в городских сапогах приехал! — подсмеивались бабы.
Мужики плотно обступили Тимоху. Оп хотел идти домой, но Илья удержал его.
— Нашел? Намыл?
Никто, кажется, не верил рассказам Силина.
Илья Бормотов насмешливо смотрел с высоты своего роста на вернувшегося соседа. Тимошке пришлось подбородок подымать.
Илья затрясся от смеха.
— Не веришь, спроси у Егора. Он там был! — сказал Тимоха. — На том же перекате, что и его, меня чуть не убило.
— Покажи хоть!
У Егора не решались так требовать, а к бедняку Тимохе чуть не лезли за пазуху.
— Показать! А ежели ничего у меня не осталось?
— Покажи! — попросил Пахом.
— Тимошка по приискам стал таскаться — врать стал, — отходя, говорили мужики.
«Чем бы доказать?» — думал Тимоха, сидя дома. Жена ни о чем не расспрашивала его. Она сказала, что парень заболел, не справился с хозяйством.
Сын не стал говорить с Тимохой, ушел спать.
— Ни одного самородка не осталось, как сон пронесся! — сказал Силин жене.
— Тебе, пьяному, померещилось, поди камней набрал…
Тимоха снял свой картуз.
— Что-то блестит… Гляди… Вот пыль золотая в картузе… Верно?
Вошел Егор.
— Тебя обчистили в Утесе?
— Обчистили! Я крепился, но змей ведь… А вот знак! Гляди, Егор. Никто мне не верит.
Тимоха и сам бы в таком случае не поверил. Мало что прогулял, он семью оставил без подмоги. Он чувствовал себя кругом виноватым.
— Слава богу, что живой вернулся! — сказала Фекла. — Да вот я и детям говорю, слава богу, отец живой… — повторила она, оборачиваясь в угол, где лежал ее старший разболевшийся сын.
