Словоохотливая бабуся показала москвичу, где находится продуктовый магазин, а находился этот магазин на первом этаже потемневшего от времени и от балтийских ветров высокого деревянного дома, стоящего на узкой улице, освещенной только светлым июньским горизонтом. В полутемном помещении на полках стояли бутылки с уксусом, пачки соли рядом с пачками каких-то круп, а также стопки жестяных консервных банок. Присмотревшись можно было удостовериться, что все эти банки одинаковые и содержат знаменитые кильки в томате. У Камилла чуть было не сорвался с языка риторический вопрос «А что, больше ничего нету?», но он вовремя сдержался, а то не избежать бы ему потока злой ругани от обмотанной старой шерстяной шалью продавщицы.
«Но белоголовая-то уж здесь водится, - подумал Камилл, оглянувшись, – или…».
Нет, не «или». Стояла она, родимая, в ящиках за широким задом продавщицы, ее - водку, а не продавщицу - и выставлять на полки нет нужды, она должна быть всегда под задом, то есть под рукой, в ей у всех нужда. И звалась она, родимая, «Московской особой» – отличная, скажу вам, была водочка.
Камилл взял три, а также взял аж четыре банки килек – с голодухи, наверное. Неторопливым шагом он шел вдоль шоссе к санаторию, где была назначена встреча. Вскоре он увидел идущего ему навстречу истопника – руки-в-брюки, кепка набекрень.
- Я смог уйти пораньше, зашел домой и пошел тебе навстречу, тут другой дороги нет, - говорил радостно он.
Конечно, скучно ему одному, а тут гость из Москвы объявился.
Когда пришли в закуток Юры, Камилл выставил водку и кильку на стол со словами «больше ничего не было».
- А чего кильки так много взял-то, у меня, вон, рыба вяленная. Сам готовил, - отозвался хозяин.
Еще появилась на столе магазинная банка с кислой капустой, картошка на электроплитке поспевала.
- Брось куртку на койку. Ночью ею укроешься, если похолодает, - Юра увидел, что Камилл оглядывается, куда бы повесить одежду.
Через некоторое время хозяин слил в раковину воду из котелка и вывалил дымящуюся картошку в эмалированную миску. Еще с высокой полки достал стеклянную банку с огурцами и похвастался:
- Сам мариновал!
Камилл между тем открыл все четыре банки килек, отодрал на горлышке одной из поллитровок алюминиевую крышечку, и незамысловатое, но доброе застолье взяло старт. Ребята с удовольствием опрокидывали стаканы, хорошо закусывали, но под конец хмель взял их обоих. Закусив хрустящим огурцом очередные полстакана, Камилл откинулся на спинку кресла, в которое посадил его хозяин, сам устроившийся на табуретке, и прикрыл в сладкой истоме глаза. Он чуть было не ушел в дрему, как вдруг обратил внимание на то, о чем говорил опустившийся локтями на стол Юра.
- …а я вылез из-под стола, пробрался в комнату, откуда вывели отца, и залез под кровать. И лежал там не шевелясь, и не шевельнулся даже когда услышал, как причитает мать, выкрикивая мое имя. Потом ее, видно, ударили и забросили в машину. Я слышал ее сдавленные стоны и плач маленькой сестренки. Отца не было слышно, его, должно быть, лишили сознания раньше или уже увели со двора. Я так и не знаю ничего об их судьбе, знаю только, что всех финнов вывезли с перешейка и высадили на новой границе. Люди говорили, что некоторых мужчин увозили в Россию и там расстреливали. Мать и сестренка, может быть, живы, да как узнаешь. Вроде недалеко до Финляндии, но границу дюже охраняют…
Камилл, сон которого прошел, с удивлением отметил, что Юра, до того изъяснявшийся чисто, вдруг стал говорить по-русски с сильным акцентом, хотя и демонстрировал хороший словарный запас.
- Так ты финн, - не то, чтобы спросил, а скорее ответил сам себе Камилл, потом добавил: - Ты хорошо знаешь русский язык.
Но не упомянул, что во хмелю у его нового знакомого появился сильный акцент.
- Да финн, хотя по паспорту русский. А язык я знаю, потому что в армии служил, потом в Архангельске на заводе работал.
- А в детстве по-русски тоже знал? – спросил Камилл.
- Это смотря в каком детстве, - отвечал Юра. – В свободном довоенном детстве не знал, конечно, ни слова. Когда сбежал от выселения, то попал в детдом в Петрозаводске, где поначалу были только финские дети. Нас эвакуировали на Урал и разбросали по разным приютам. На финском между собой разговаривать запрещали, наказывали лишением обеда, но мы все равно тайно общались на родном языке. По настоящему меня зовут Юханом.
- А на Карельском перешейке совсем финнов не осталось? - спросил Камилл, увидевший в этом Юхане собрата по несчастью.
- Не знаю, но здесь, в Териоках, наших никого нет. В Куоккале один старый финн живет, он, как и до войны, охранником на старой даче служит. Его все так и называют - Охранник. Ему, наверное, больше ста лет.
Камилла опять стал одолевать сон. Он сладко зевнул, и Юхан сразу отреагировал:
- Все, давай спать! – и стал доставать из-за шкафа раскладушку.