Я наклоняюсь через распахнутую дверцу, чтобы добраться до своей рации, при этом ни на миг не спускаю глаз с бандита. Настраивая рацию, успеваю бросить взгляд на Круза: он по-прежнему недвижим. Еще один взгляд — в зеркало заднего обзора. Улица безлюдна. Выходит, те двое удрали и не собираются прийти на выручку своему дружку. Зажав в руке микрофон, вызываю «скорую помощь», полицию, голос мой срывается, меня колотит дрожь. Эфир заполняется голосами, незнакомые люди выспрашивают, что да где случилось. Я успеваю наспех сказать, в каком направлении скрылись оба мотоциклиста, уточняю, что один из них ранен в плечо. Затем отшвыриваю рацию и бегу к Крузу.
Он лежит без сознания. Ощупываю его ноги — множественные переломы; из ушей течет кровь… чувствую, что и сама на грани обморока. Свет фар падает на лицо Круза, я вижу, как из уголков рта тоже тянутся струйки крови. Обхватив безвольное тело, поворачиваю Круза на бок, чтобы он не захлебнулся собственной кровью.
Потом подхожу к другой жертве побоища, стаскиваю с рокера шлем. Лицо у него порезано осколками плексигласа, из раны на плече хлещет кровь, одна штанина также намокла от крови. Поднимаю мотоцикл и оттаскиваю в сторону. К бандиту я не притрагиваюсь. Носком туфли касаюсь мыска его башмака. М-да, тяжелее гири! Ловлю себя на жестокой мысли, что так и тянет попробовать, пробьет ли пуля армированный сталью башмак. Но лучше не экспериментировать, а то, чего доброго, пуля срикошетит и вернется к исходному пункту, дабы не пропадать зазря. Нашла время шутки шутить, одергиваю я себя. Вдали мелькают огни фар, показывается сразу несколько машин, и среди них те, водители которых приняли мой сигнал бедствия и теперь спешат — кто на выручку, а кто просто из любопытства.
Увидев автомобиль с синей мигалкой на крыше, я облегченно вздыхаю. Конец моему одиночеству, конец очередной ночи, когда я вновь выступила в роли приманки. От сегодняшней своей работы я отнюдь не в восторге. Ко мне подбегают люди, и я сквозь зубы чуть слышно бормочу: «Не умирай, Круз!»
Круз и не умирает. Во всяком случае, пока что. Врач изъясняется на профессиональном жаргоне, затем, сжалившись, переводит с латыни на общепонятный язык: перелом бедра, травма черепа и сломанная челюсть, несколько зубов выбито — кровотечение изо рта вызвано именно этим, а также прокушенным языком. Для одного человека более чем достаточно.
Меня охватывает жуткое ощущение: двадцать четыре часа назад я пережила точно такую же драму, только с другими участниками. Неужели этот кошмар будет повторяться каждый день?!
Бессильная что-то предпринять, я изнываю от тоски в больничном коридоре.
Симпатичная сиделка сочувственно обнимает меня за плечи, шепчет слова утешения. Я усекаю суть — все обойдется, а сейчас мне незачем здесь торчать — и направляюсь к выходу. По счастью, сразу же подворачивается такси, я называю адрес и с наслаждением откидываюсь на спинку заднего сиденья.
Таксист не пристает ко мне с разговорами. Из включенной рации доносятся свист, хрипение, обрывки фраз.
Хмурый мгновенно открывает дверь, словно ждал моего прихода. Мое неожиданное появление посреди ночи не вызывает у него никаких замечаний.
— Ребенок спит, — тихо предупреждает он.
Не спрашивая, чей ребенок тут спит, я прохожу в комнату, плюхаюсь в первое попавшееся кресло и вскидываю на него глаза.
— Знаешь, что случилось?
Хмурый наливает мне выпить, протягивает рюмку и выпускает ее из рук, лишь видя, что я достаточно прочно ухватилась за спасительное средство.
— Знаю. Мне доложили по телефону.
— Что скажешь?
— Этого субъекта не удастся допросить в ближайшее время. У него значительная потеря крови и шоковое состояние.
— Такой сам кого хочешь повергнет в шок, — лениво возражаю я.
— Расскажи, как было дело. — Хмурый усаживается напротив.
И я рассказываю, причем без обычной бравады, что очень не похоже на меня. Я не скрываю, как мне было страшно, да от Хмурого такие «секреты» и не утаишь. Губы его чуть заметно кривятся — то ли в гримасе, то ли в усмешке. Затем, подойдя ближе, он склоняется над моим креслом.
— Ложись-ка ты спать! Хочешь еще коньяка?
Я молча подставляю рюмку, и он наливает щедро, в края.
— А сам ты никогда не пьешь?
— Изредка, — отвечает он.
Прихлебывая коньяк, я оглядываюсь по сторонам. Судя по всему, мы находимся в гостиной: обстановка простая, можно сказать спартанская, вполне в духе хозяина.
— Так у тебя есть ребенок? — спрашиваю я.
— Неужели никто не успел шепнуть тебе на ушко?
Все-таки коньяк великая вещь, я постепенно начинаю приходить в себя. Вытягиваю ноги, удобно откидываюсь в кресле. И молчу.
А Хмурый продолжает:
— У меня дочка, ей семь лет. Жена умерла два года назад, от лейкемии.
— Прости за бестактность. Мне никто об этом не говорил.
