Узел с золотом глухо плюхнулся на мостовую. Большой черный пес лег в пыль у забрызганной высохшей грязью стены, и зажал сверток между передними лапами.
Я посмотрела на распахнутые двери суда. Люди входили и выходили, но никто не обращал на нас внимания. Ладно. Если Кукушонок захочет со мной попрощаться, он знает, где меня искать. Жалко, конечно, что он уедет. Нравится он мне, что там говорить, успела я к нему привязаться, к мечтателю эдакому… эх… Но главное — он цел и свободен. И это прекрасно.
— Куда ты меня волочишь, Амаргин?
— Ты там поживее ногами-то перебирай. Время уходит. Самый удобный момент мы прозевали, так что торопись.
Маг широко шагал, таща меня за неудобно вздернутый локоть. Палку свою я выронила, да она уже не нужна была. Амаргин держал путь куда-то в сторону Козыреи, к портовым кварталам. Мы свернули в узенькую улочку, с нее — в другую, потом в третью… Потом дорогу нам перегородила каменная стена, в стене были ворота, а за воротами — широкий безлюдный блестящий лужами двор. Из глубины двора тянуло душной грубой вонью.
— Фу, Амаргин! Что здесь?
— Красильня. Зажми нос, чтобы не отвлекаться. Иди сюда.
Вся земля во дворе была залита жидкой бурой грязью. Пространства грязи в нескольких местах пересекали цепочки камней — наверное, чтобы по двору можно было передвигаться, не пачкая ног. Одна из таких цепочек вела прямиком к большому водяному насосу, пристроенному над колодцем.
— Залезай на камни, — велел Амаргин. — Вот так… зажми нос, смотри только под ноги. На счет "три" начинай двигаться вон в ту сторону. Все время смотри на камни, поняла?
— Зачем?
— За шкафом! Делай, что говорю, времени мало. — Он взялся за ворот насоса. — Поехали. И — раз!
Я встала на камень, подобрав одной рукой подол, а другой зажав ноздри. Заскрипел поворачиваемый ворот.
— Два!
Ворот заскрипел быстрее. Солнце масляно плавилось в лилово-черном киселе, от яркого света свербило в глазах.
— Два с половиной!
Чуть ощутимо дрогнула почва от ударившей из желоба водяной струи.
— Три! Пошла!
На жирный глянец грязи, крутя желтую пену и какие-то черные ошметки, наискосок налетела первая волна. Я двинулась вперед. Соседний камень оказался как раз на том расстоянии, чтобы достать его широким шагом.
— Четыре!
Четыре? Разве мы договаривались?..
Скрипел ворот, вода, хлещущая по земле, очистилась от пены. Смотреть на нее было еще труднее, чем на грязь — солнце дробилось тысячью алмазных игл, режущим глаз крошевом бликов. Я перешагнула дальше.
— Пять!
Стопами я ощущала напряжение камня, выдерживающего напор течения. Вода качалась, плескала, слепила глаза… Еще шаг.
— Шесть!
Розовая гранитная макушка была мокрой — предыдущая волна накрыла его с головой. Я поспешила перешагнуть на другой камень, однако он оказался заметно дальше соседа — пришлось прыгнуть.
— Семь!
Камень покачнулся, я тут же присела на корточки, вцепившись в него руками. Юбка немедленно свесилась в воду. Ворот скрипел пронзительно, отрывисто, будто плакал. Ну-ка, следующий шаг…
— Восемь!
В тени камней вода была зеленой. Ворот плакал, как чайка. Ветер…
— Девять!
Я сделала еще один шаг и поняла, что вода осталась позади. Перед глазами были навалены гладкие, обкатанные прибоем глыбы. Еще дальше поднимался к небу гранитный бок огромной, похожей на парус скалы.
Над скалой кружили чайки.
За моей спиной цепочка камней соединяла правый берег Нержеля и Стеклянную Башню, мой маленький волшебный остров.
Еще за моей спиной обнаружился Амаргин. Он хлопнул меня по плечу, подталкивая к едва заметной тропинке, огибающей скалу:
— Молодец. Чистенько прошла. Теперь открой грот.
Я испугалась:
— Как, сразу? Прямо сейчас?
— Поторопись, вода уходит. Давай вот отсюда открывай, с этого места.
— Как?
— Да как угодно. Как воображение подскажет.
Я положила ладони на отвесную каменную стену. Меж моих рук как раз проходила граница тени. Пурпурно-серый гранит, шершавый, бороздчатый, в белесой известковой патине, в чешуйках слюды, прохладный в тени и иссушающе-теплый под солнцем.
Камень!
Слепой, глухой, непроницаемый, неколебимый. Это же камень! Ну как сквозь него…
Поверх правой моей ладони легла бледная жилистая рука с коротко обрезанными ногтями.
— Да, — сказал Амаргин у меня над ухом. — Да. Камень слеп, глух и непроницаем. И ты с ним ничего не сделаешь. У тебя слишком мало сил, чтобы изменить его — да и стоит ли его изменять? Не легче ли изменить себя?
— Как? — пролепетала я.
Губы у меня едва шевелились. Я не могла оторвать глаз от крупитчатой поверхности гранита.
— Всего лишь немного раздвинув рамки своего восприятия. То, что видят твои глаза, не является истиной. Помнишь бабочек-однодневок?
На левую мою руку легла вторая амаргинова ладонь, жесткая, едва теплая.
