Золотая свирель полностью

Воздух дышит твоим приближением, ламия, ртутным запахом молний, сухой грозой, крапивной искрой, жалящей кожу. Шелест чешуи, течет шелковый ворох лент, на мои колени опускается пара золотых рук. Кудри оплели грудь ядовитым плющом, вздрагивают тяжелыми акантовыми листьями, медленно, сонно наплывает твое лицо, скрытое тенью, вытравленная жженым сахаром улыбка, медные губы доверчиво протянуты и приоткрыты, показывают мне раздвоенный язычок в своей глубине, словно детскую тайну в ладошках. Темный янтарь глаз рассечен щелью зрачка — ламия.

— Ты ледяная дева, и ты таешь, — шепчет ламия. — Смотри.

Кожа моя плавится под ее руками, талые струйки собираются озерцом в треугольнике лона. С волос моих каплет. Ладонь лежит в багряном мазке виноградной крови, на глазах светлеющем до оттенка розового кварца — я вижу прозрачную плоть и голубую влагу в жилах, ищущую выход, будто ручей под снегом. У меня немного времени, ламия. Совсем немного.

Для тебя.

— Для меня, — шепчет ламия.

Сильно пахнет вином, во рту едкий мускатный вкус. Бронзовая змея расталкивает мои колени, заползает на грудь, ее голова и плечи черны на фоне неба. Смотреть на нее больно, отвожу глаза. Моя рука как ненужная отброшена в сторону, перевернута слабой белой стороной вверх.

В ладони лежит обескровленное сердце

Но я-то знаю, что на самом деле это не сердце. Это всего-навсего половинка яблока. )

— Ах, ты бродяжка голопятый! Разлегся тут! К заутрене звонят, а он тут сопит в две дырки. Ишь, нашел себе ночлежку! Шевелись, давай.

Меня толкнули в бок, и я открыла глаза.

Вокруг расплывалось теплое золотое сияние, а с ажурных балок над головой свисали черные цепи. Большая кованая люстра была спущена в проход между скамьями, и двое служек ходили вокруг нее, зажигая свечи. Пахло ладаном, воском, ароматическим маслом.

Рядом стоял старенький священник и легонько тыкал мне в бок своим посохом. В проходе топтался еще один служка с каким-то свертком под мышкой.

— Разлегся, ишь! — беззлобно ворчал священник. — Давай, давай, подымайся. Это храм Божий, а не кабак. Как ты сюда пробрался?

— Простите, святой отец, — Я поспешно слезла со скамьи. — Меня принцесса пустила, ночью. Дождь шел, а она…

— Принцесса, ишь! — Но было понятно, что священник уже смягчился. — Я ей для того ключ давал, чтобы она всяких попрошаек в храм пускала? В кои-то веки службу отстояла, родителям поклониться пришла, и то полный храм оборванцев напустила…

— Да я один, святой отец.

— Ты помалкивай, голопятый. На паперти тебе место, туда и иди. Ты не вор случаем?

— Ой, нет, святой отец! Вот как Бог свят, провалиться мне в пекло на веки вечные…

— Ну, смотри у меня! Иди подобру-поздорову и больше не греши. Мейт, поторопимся, мне еще облачиться надо…

Сбоку крикнули «Тяни!» и огромная люстра поползла вверх.

— Святой отец, один вопрос! — крикнула я ему в спину. — Принцесса ушла уже?

— Ушла, ушла, тебя не дождалась, — проворчал священник. — Мейт, ну-ка загляни под покров, там ли ключ от крипты?

А в крипте такой разгром… И как я тут, наверху, оказалась? Принцесса вытащила или грим с Эльви? Вероятнее второе, принцессе сегодня ночью не до меня было.

— Здесь, святой отец!

— Давай его сюда.

Священник и мальчик свернули в боковой неф и пропали из виду.

Я поглубже нахлобучила шляпу. Поплелась к выходу.

У самых дверей юноша-служитель в черных одеждах наливал воду в широкую серебряную чашу, стоящую на мраморной тумбе. Он покосился в пустой проход между скамьями и сказал негромко:

— Принцессу в порту ищи. Ночью она там была.

— Откуда ты знаешь? — удивилась я.

Он фыркнул:

— Да там горело что-то под утро. Бордель, говорят… прости Господи.