Этот роман давался Элле нелегко. И не из-за технических трудностей. Напротив, она отчетливо могла себе представить этого молодого человека. Она знала, как он жил, каковы были его привычки. Казалось, что все уже написано где-то внутри нее, и она это просто переписывает. Проблема заключалась в том, что Элла стыдилась этой книги. Она не рассказывала о ней Джулии. Она знала, что ее подруга скажет что-то вроде: «Но это же очень негативная тема, не так ли?» Или: «Это никому не подскажет, как двигаться дальше…» Или прозвучит еще какое-нибудь суждение из современного коммунистического арсенала. Обычно Элла смеялась над Джулией, когда та высказывалась подобным образом, однако в глубине души она, похоже, с нею соглашалась, потому что не понимала, какая польза может быть от прочтения романа такого типа. И все же она продолжала его писать. Помимо того что тема романа вызывала у Эллы удивление и чувство стыда, иногда она еще и пугалась. Она даже думала: «Может быть, я приняла тайное решение совершить самоубийство и сама о нем ничего не знаю?» (Но она не верила, что это так.) И она продолжала писать роман, находя себе оправдания, типа: «Что ж, нет никакой необходимости его публиковать, я напишу его просто для себя самой». А говоря о нем с друзьями, она часто шутила: «Буквально все, кого я знаю, пишут романы». Что более или менее было правдой. В сущности, ее отношение к этой работе было сродни переживаниям человека, который одержим страстной любовью к сладостям и поедает их в одиночестве, тайно от всех, или же склонен к какому-то иному уединенному времяпрепровождению, например разыгрывает сценки со своим
Элла достала из шкафа платье, разложила гладильную доску и только потом сказала себе: «Итак, я все-таки иду на вечеринку, да? Интересно, в какой момент я это решила?» Пока она гладила платье, она продолжала размышлять о романе, или, скорее, продолжала понемножку извлекать на свет то, что уже там было, погруженное во тьму, ожидающее, когда придет его черед. Элла надела платье и стала рассматривать свое отражение в узком высоком зеркале, и только тогда она полностью предоставила молодого человека самому себе и сосредоточилась на том, что она делала. Элле не нравилось, как она выглядела. Ей никогда по-настоящему не нравилось это платье. В ее шкафу хранилось много всякой одежды, но ей почти ничего не нравилось. Точно так же дело обстояло и с лицом, и с прической. Волосы, как всегда, лежали как-то неправильно. А в то же время она обладала всем необходимым для того, чтобы быть по-настоящему привлекательной. Элла была невысокой и хрупкой. Лицо — маленькое, заостренное, с правильными чертами. Джулия любила говорить: «Если бы ты правильно себя подавала, ты была бы как одна из этих маленьких пикантных француженок, вся такая сексуальная, это твой тип». Однако Элле этот образ все никак не давался. Сегодня она надела простое черное платье из шерсти, которое выглядело так, будто оно должно быть «все такое сексуальное», но на ней оно так не смотрелось. И Элла убрала волосы назад. Она была бледной, выглядела почти сурово.
«Но меня же не интересуют люди, с которыми мне сегодня предстоит встретиться, — подумала она, отворачиваясь от зеркала. — Так что это не имеет значения. Я приложу больше усилий, когда буду собираться на такую вечеринку, куда я действительно хочу пойти».
Ее сын спал. Она, стоя под дверью ванной комнаты, крикнула Джулии:
— Я все-таки иду!
На что Джулия, издав спокойный торжествующий смешок, ответила:
— Я так и думала, что ты пойдешь.
Это торжество в голосе Джулии вызвало у Эллы легкое раздражение, но она все-таки добавила:
— Я вернусь не поздно.
На что Джулия ответила не прямо. Она сказала:
— Я не стану закрывать дверь своей спальни, чтобы Майкл в случае чего мог ко мне прибежать. Спокойной ночи.
