Бедняга Жоз сильно рискует остаться холостяком с такой мамашей, как у него. Его сестре и брату пришлось убраться ко всем чертям — подальше отсюда, — чтобы вступить в брак как им заблагорассудится. Жоз остался из-за своего отца, Анри Пустого Рукава. Это отставной моряк, потерявший руку в одном из предвоенных тропических походов. Его жена, мечтавшая, что он получит чин, не меньший, чем сын Керсоди, никогда не могла простить ему своего разочарования. Не жена, а настоящая кляча, огромного роста, тощая, губы поджаты, глаза жесткие, к тому же она, дня не пропустив, без всякого повода выходила из себя, набрасывалась на несчастного мужа, доводя себя до судорог. Весь Логан за глаза называл ее Холодной Злюкой. Она запихала мужа в табачный киоск, по старинной моде зарешеченный, словно клетка. День-деньской резал он там жевательный табак, взвешивая куски, перед тем как отпускал их, так же, как и грубый или тонкий турецкий трубочный табак, и все это одной рукой, а его бой-баба, стоя за высоким прилавком, подавала напитки домохозяйкам, поджидавшим, когда их заберет жестянка Жоза. Она считала непременным атрибутом торговли улыбки и старалась выдавить на своем лице их подобие. Отлучаясь, она запирала на замок дверь, которая вела в зарешеченную клетку Анри Пустого Рукава. Ему не оставалось ничего другого, как продолжать продавать табак и надзирать за остальной лавкой, но он не мог ни продать кофемолку, ни тем более угостить красным вином своих приятелей. Первое время его заключения приятели усиленно настаивали, чтобы он не отказывался выпить с ними, доходя до того, что просовывали ему стакан в окошечко, из которого он вел торговлю. Но фурия истошно орала, утверждая, что здоровье однорукого до того слабо, что любая капля спиртного может его доконать. Ей, разумеется, не верили, проделывали все с такой ловкостью, Что заключенный в клетку торговец табаком получал полный стакан и, осушив единым махом, возвращал его. Узнав об этом, мегера устроила спектакль, продемонстрировав во всей красе свою холодную злость: та малость крови, которая текла по ее жилам, куда-то отхлынула, глаза выпучились, и она грохнулась во всю свою длину на землю, жесткую как доска. Ей потребовалось четверть часа, чтобы одолеть собственную злость. Три-четыре подобных припадка отучили друзей торговца табаком от желания смягчить участь старого ветерана морской службы. Время от времени они появлялись перед прилавком его жены, но ограничивались лишь поднятием своих стаканов в честь приятеля, никогда уже не делая попыток смочить и его горло. Один лишь Жоз имел право, но только без свидетелей, снабдить отца чем-либо услаждающим так, чтобы его мать не вышла из себя. Но для того, чтобы мать хоть при нем сдерживалась, Жозу приходилось угрожать ей, что в противном случае он немедленно покинет дом. Что же касается Пустого Рукава, то он жил лишь ожиданием гудка, извещавшего о возвращении автобуса Жоза.
Рано или поздно он всегда возвращается. Однако сегодня вечером он опаздывает больше обычного, но вот наконец-то прибыл.
Медленно просвечивают сквозь густой туман два бледных фонаря, почти скрытых непогодой и предшествуемых выхлопами мотора и скрежетом разнообразных железок. Лина по-прежнему — у окна, обе служанки, перестав накрывать на столы, тоже подходят к окну — взглянуть на вечерние происшествия. Они не торопятся, клиенты-журналисты рассеялись по портовым кафе, которые кое-как пооткрывались, — журналисты хотят непосредственно ознакомиться с обычной жизнью рыбаков и получить уточнения по поводу прилива. Они запоздают к обеду. Ведь не у Лик Малегол могут они узнать всю подноготную о происшедшем, вот и задержатся как можно дольше у моря. В гостинице у Лик можно чувствовать себя как в обыкновенном городке, с трудом отдавая себе отчет, что грозный океан находится всего в каких-нибудь десятках шагов. А шаткий автобус с нагроможденными на крыше свертками, пеньковыми мешками, ивовыми корзинками и решетчатыми ящиками, останавливается посередине площади и придушенно гудит — точь-в-точь, как на крестьянской ярмарке. Кроме водителя и бакалейщика, из автобуса вылезают только женщины в деревенских высоких головных уборах, но все они — супруги рыбаков. Лина-Лик, несмотря на туман, всех их узнает; служанки, которые возвращаются к своей работе, тоже всех узнали. Новых клиентов на сегодняшний вечер не прибыло. Лина приоткрывает дверь кухни, чтобы крикнуть матери о своем намерении выйти на площадь, хоть она и думает, что ей там нечего делать, разве только одолевающие ее мысли, которые она никак не может отогнать, рассеются. Реальность возвращения автобуса Жоза, возможно, на какое-то время отведет от Лины навязчивую тень «Золотой травы», поглощенной небытием.
