Он спустился в яму и уложил деревца валетом: одно кроной вперед, другое назад. Постелил парашют, завернул край и натянул его над ямой, оставив большую щель, чтобы выходил дым. Бревна для костра положил на землю в свободной части ямы: два снизу, одно сверху. Сунул под верхнее пук мелко наломанного хвороста, сухого, как порох, чиркнул зажигалкой… Вспыхнуло оранжево-голубое пламя, затрепетало и погасло.
Митька ждал этого, но не сегодня. Хорошая зажигалка «Зиппо». Ветром не задувается, срабатывает с первого раза, и Брюс Уиллис в кино замечательно поджег такой зажигалкой целый «Боинг». Потому что не забывал подливать в нее бензин. А Пашка забыл. А бензин испаряется за неделю, если даже зажигалкой не пользоваться…
Лина молчала. Она все видела и все поняла.
— Бумажки нет? — спросил Блинков-младший.
— Записная книжка.
— Дай пару листочков.
— Да, а вдруг там важные телефоны! Не видно же ничего! — заупрямилась Лина. И вдруг разрыдалась: — Это все ты! Потерял рюкзак!
Блинков-младший подумал, что они поменялись ролями. Несколько часов назад он тоже был готов рыдать, мчась над лесом с хладнокровной парашютисткой.
— Если это друзья, они сами тебе позвонят, а если просто так, то обойдешься без их телефонов, — отрезал Митька, отбирая у Лины книжку. — Спокойнее, не пропадем!
Он вырвал на ощупь два-три листка и стал трясти зажигалку, как градусник, чтобы остатки бензина перетекли к фитилю. Присел над кострищем, чиркнул колесиком… Робкое пламя трепыхнулось и, прежде чем успело погаснуть, зажгло бумагу!
Не дыша, Блинков-младший подпалил второй листок и сунул в хворост. Мелкие веточки занялись сразу. Через минуту огонь загудел, через две перекинулся на бревна. Блинков-младший уселся на застеленное парашютом ложе и стал развязывать кроссовки.
— Давай носки, высушим у костра. Потом положишь к телу, а то с утра отсыреют.
— Куда? — дрожащим голосом переспросила зеленоглазая.
— К телу. На живот или хоть на спину, если захочешь.
— Ношеные носки?!
— Я ж тебе не свои даю. Носки и обувь должны быть сухие, а то ноги натрешь.
Не слушая Лининых возражений, Блинков-младший разул ее и повесил кроссовки и носки у костра на воткнутых в землю палочках. Запах пошел неаппетитный, но от него почему-то еще сильнее захотелось есть.
— Разделим орешки, — предложила Лина. Она думала о том же.
— Ешь, — отказался от своей доли Блинков-младший. — Только все сразу, не растягивай. Если все время есть хотя бы понемножку, не перейдешь на аутотрофное питание.
— А ты?
— А я уже перешел, — ответил Митька, сглатывая ком в горле. Слюны не было, язык прилипал к нёбу. Пить хотелось еще сильнее, чем есть.
Лина захрустела пакетиком. Хорошо хоть, не чавкала. Слушать это было невыносимо.
«Ничего, — утешил себя Блинков-младший, — вот доберемся до Ванавары, пойдем с папой в пельменную и будем жрать, пока не отвалимся. Сначала, конечно, возьмем по две бутылочки минералки. Пока пельмени варятся»… Прав, прав был водитель «Газели», когда говорил, что московские пельмени — хрящи в туалетной бумаге. По сравнению с сибирскими — да-да-да! В Красноярске их лепили за большим окошком кухни на глазах у стоящих в очереди и тут же варили. Надкусишь такой пельменьчик, и в нос сшибает паром, а по подбородку течет….
В животе заурчало. Желудок не хотел переходить на аутотрофное питание.
— Лин, а в Ванаваре есть пельменная? — презирая себя, намекнул Блинков-младший.
— Ага, сломался! Я тебе оставила орешков, лови. — Лина бросила ему пакетик. Голос у нее опять был уверенный.
Они легли спать, не договариваясь о дежурстве, чтобы поддерживать огонь. Костер из трех толстых бревен потому и называется «таежный», что одинокий охотник может ночевать у него, не беспокоясь, что огонь погаснет. Бревно есть бревно, если уж оно занялось, то будет гореть даже под дождем.
Натянутый над ямой парашют хорошо держал тепло. Было сухо и спокойно. Блинков-младший и Лина лежали друг к другу спиной, укрывшись папиной курткой. Под головы положили набитый хворостом парашютный мешок. Конечно, не подушка, но лучше, чем кулак. Митькина распоротая щека приятно чесалась — значит, заживает. Не мудря над повязкой, он отстегнул от куртки капюшон, завязал на подбородке и натолкал к ране побольше сфагнума. Папа говорит, он сильнее подорожника и столетника. Знахари лечили сфагнумом гнойные раны, а сейчас его все забыли.
— Ты про что думаешь? — сонным голосом спросила Лина.
— Про папу.
— И я про папу. А как ты думаешь, перелетели они через гору?
— Конечно.
— И я думаю, что конечно.
— Лин, а под горой должна быть речка или озеро?
— Обязательно. Здесь места такие: где низина, там вода. А на воду можно посадить самолет. Влегкую.
— Само собой, — согласился Блинков-младший. — Наши в кино только так и сажают. Ну, еще в крайнем случае на шоссе. А у американцев почему-то всегда только на аэродром.
— Они тупые, американцы, — пробормотала Лина. — Если положено сажать на аэродром, значит, посадят. Все к чертям взорвут — и аэродром и самолет, но посадят.
— Откуда тебе знать?
