Ах, как она взвилась! Что тут понимать?! Если один человек потерял очки, значит, он разиня. Если другой человек выбросил щипцы от самолета, которого уже нет, значит, ему не нужны щипцы. А больше понимать нечего. Или господин сыщик скажет, что очки значат: «Мечтаем вас увидеть», а щипцы — «и ущипнуть»?! Разве папы дикие индейцы, чтобы так переписываться с детьми? Да нет, к счастью, они грамотные люди, могли оставить записку!
Сказав про записку, Лина ойкнула, вскочила и заскакала по берегу, переворачивая костылем камни.
— Дошло, — заметил Митька.
— А ты что сидишь?! — накинулась на него зеленоглазая. — Девушка тут прыгает, крошка-малютка безногая, а он и не чешется! Ну-ка, помогай!
— Была бы записка, они бы придавили ее пассатижами, чем под камнями прятать, — ответил Блинков-младший.
Зеленоглазая молча вернулась и села у костра.
— Отсюда две дороги: по просеке в гору и вниз по реке, — продолжал Блинков-младший. — Ты думаешь, они ушли на гору нас искать, но точно не знаешь. И я так думал, а теперь сомневаюсь. Может, плот построили не уголовники, а наши. Они обязательно должны были оставить записку здесь, на перекрестке. А раз ее нет, я считаю, что очки и пассатижи и есть записка.
— Ну, почему?! Они что, не могли по-человечески написать?!
— Может, им нечем было писать. Но скорее они шифровались от уголовников… — Блинков-младший так сказал, и самому понравилось. Догадка была верная! Не хватало одного штришка, чтобы объяснить все, над чем он ломал голову. — Лин, — спросил Митька, — а в самолете должно быть оружие?
— Полагается, — подтвердила Лина. — Ружье.
— Ружье или карабин?
— Ружье, — твердо ответила зеленоглазая. Митька подумал, что гильза из барака, конечно, не подходит к охотничьим ружьям, и на всякий случай спросил:
— А сколько у него стволов?
— Стволы — это дула? — уточнила Лина.
— Стволы — это стволы. А дуло — тот конец ствола, из которого вылетает пуля.
— Какие тонкости! — фыркнула Лина. — Один ствол. На медведя.
— Нарезной, — догадался Митька. — А калибра ты, конечно, не знаешь.
— Там нет калибра, — сморозила зеленоглазая. — Оно стреляет готовыми военными пулями. Десятизарядное! На него в милиции дают особое разрешение.
И все стало ясно. «Десятизарядное ружье по особому разрешению» и «военные пули» в переводе на мужской язык могли означать только «карабин Симонова» и «боевые патроны».
Митька показал гильзу:
— «Пули» такие?
— Я ему внутрь не заглядывала, — пожала плечами Лина.
— Такие, — убежденно сказал он. — Похоже на то, что наши ночевали в бараке. А уголовники — в доме, это мы и раньше знали. Ночью они полезли в барак. Была разборка, наши пальнули в потолок для острастки. После этого уже никакую записку оставлять было нельзя. Даже просто «Мы живы».
— А это почему? — не поняла Лина.
— Чтобы уголовники не прочитали.
— А если бы и прочитали, то ничего новенького не узнали бы.
— Они узнали бы, что есть еще какие-то люди, которым написана записка, — мы с тобой, — возразил Митька. — А очки и пассатижи для уголовников просто очки и пассатижи, потерянные. А для нас письмо. Половину мы уже прочитали: я узнал папины очки, ты узнала номер папиного самолета на «щипцах», это и значит «Мы живы». Теперь давай вспомним, как они лежали.
Лина вздохнула. Митька понял это как знак согласия и начал допрос по шажку: «Как по просеке шла, помнишь? Шла, шла, вышла к берегу и… Что? Сразу их увидела? Или сначала к воде подошла? Не помнишь? А как подобрала их, помнишь? Руки у тебя были мокрые или сухие?»
Через пятнадцать минут он знал все, что было нужно. Пассатижи и очки лежали так, что Лина сразу набрела на них, как только вышла с просеки на берег. Причем очки смотрели стеклами на реку, а пассатижи были повернуты рукоятками к просеке, а сжатыми губками опять же к реке. Не нужно было особого воображения, чтобы увидеть в них стрелку.
— Ты просто построил плот и хочешь плыть, — упрямилась Лина.
— Положим, с твоей ногой идти все равно нельзя. Так что плыть нам придется по-любому, — ответил Митька. — Вопрос, куда: на тот берег и там ждать или вниз по течению, пока не приплывем в какой-нибудь поселок.
— Или пока не опрокинемся, — буркнула Лина. — Знаешь, какие здесь реки! Только и слышишь: на Мучном лодка перевернулась, на Дедушке катер разбился. Это пороги на Подкаменной, Тунгуске — Мучной и Дедушка.
Широкая и мелкая у берегов река выглядела безобидной. Митьке не приходило в голову, что на ней могут быть пороги.
— Может, наша река поспокойней, — без особой уверенности сказал он.
— Ладно, поплывем, все равно деваться некуда, — согласилась Лина. — Собирай вещи, а я еще наловлю рыбы, сколько успею.
