– Да что вы!… Живем мы в глухомани. Медведь, и тот в радость. Если какой-нибудь молодой человек и окажется у нас проездом, так отец с порога ему заявляет, что приданого за мной не дает. – Вероника рассмеялась. – Вы правы, Кристоф, он все-таки ужасный солдафон.
Некоторое время они пересекали галерею в молчании, держась за руки.
– Никогда не знаешь, – нарушил молчание Кристоф, – где найдешь, где потеряешь. Вероника, я никак не ожидал, что в этой Богом и людьми забытой глуши вдруг встречу вас.
– Что вы хотите этим сказать?
– Вы мне очень нравитесь.
– Вот как… Молодой барон, оказывается, галантен.
Что ж, вы мне тоже нравитесь, Кристоф.
– Перейдем на ты?
– Хорошо, – сказала Вероника. Они остановились около поясного бюста какого-то толстяка с отвисшей нижней губой. – Только не думай, что раз я так быстро перешла на ты, то, значит, со мной все можно…
– Разумеется, – сказал Кристоф, после чего торопливо поцеловал ее в губы. Сначала сжатые, они медленно-медленно раскрывались, как будто распускался цветок, бледный ночной цветок – лилия-нимфея. Внутренность этого цветка обжигала и опьяняла. Руки Кристофа сомкнулись на тонкой талии юной графини.
Кристофу казалось, что он летит, улетает куда-то далеко-далеко. Нежно подмигивают звезды, ласково кружит Млечный Путь. Руки его чувствовали, как напряжено тело Вероники.
– Молодой барон замечательно целуется! – вздохнула Вероника после продолжительного поцелуя, глаза ее озорно блестели.
– Ты тоже! – воскликнул Кристоф, гладя ладонями ее руки. – Это было… божественно!
– Пойдем, наверное, – прошептала Вероника. – Как бы папаша мой чего не подумал!…
– А думает он правильно, – сказал Кристоф,
– Расскажи мне, кто эти люди на портретах. Эти люди – твои предки? Кристоф!
– А! Да… Я тут недавно, еще не помню, кто есть кто. Но, по-моему, вот этого колесовали, этого четвертовали, вон тот объелся, а вон того, в доспехах конкистадора, насмерть заклевали страусы.
Вернувшись, Вероника и Кристоф застали ту же обстановку, что и по уходе. Клара, прямая и неподвижная, как грот-мачта, погружала ложку в суфле. Беседой все так же распоряжался граф.
– И вот, – рассказывал он, – когда я увидел, что ко мне приближаются два бородатых русских казака, что, по-вашему, мне оставалось делать?
– Убить их! – воскликнула баронесса-мать.
– Я предпочел другое…
– Неужели вы их зарубили?
– Сударыня! У нас кавалеристов убить означает зарубить. Я же предпочел совершить ретираду!…
– Ах! – воскликнула баронесса-мать. – Господин граф! А как вы находите это суфле?
– О, сударыня, оно прелестно! И все-таки согласитесь: Германия должна владеть морями! А, кстати, вот и наши голубки.
– Папа! Мы не голубки! – сказала Вероника.
– А за ручки-то как держитесь! Право, голубки и голубки! Нацеловались?
– Папа, вы нетактичны!
– Да ладно! Господин барон, как вы относитесь к мысли взять мою дочь себе в жены?
– Папа!!! – Вероника снова покраснела.
– Я, – сказал Кристоф. – Я… А, черт меня дери, господин граф, я согласен!
– А вот это по-нашему! – захохотал граф. – Вот это дело! За это можно и выпить! Эй, ты, барбос! – обратился он к подметальщику. – Налей-ка нам с господином бароном того вон вина!
Неожиданно дверь трапезной распахнулась, вошел дворецкий, весь в золотых украшениях, даже обожженное лицо он перемотал узорными тряпицами. Трижды низко поклонившись, он объявил:
– Уважаемые господа! Сегодня у нас событие необычайное! Испокон веков замок Дахау считался местом негостеприимным. Двести лет в нашем замке не было гостей. Вы, граф, и вы, графиня, -л первые наши визитеры за много-много лет. И вот в честь такого случая прислуга, втайне от господина барона подготовила… карнавал!
– Ура! – закричала Вероника и захлопала в ладоши. – Кристоф! Какие у вас чудесные слуги!
– Да уж! – Кристоф утирал ладонью лоб, который даже взмок от удивления.– Посмотрим, что это за карнавал!
Дворецкий не уставал раскланиваться. Глаза его блестели: в них, кажется, таилось какое-то выражение, но трудно сказать какое – то ли радость, то ли гордость, то ли даже ехидство. Уже несколько дней Кристоф дворецкому не доверял: мало того, что в поведении и речах тот допускал неуместную, граничащую с дерзостью иронию, откровенно не одобрял изгнания хлебателей, затаил обиду за случай на ярмарке. Помимо прочего, подозрение внушало и его неведомо как и где обожженное лицо. И сейчас Кристоф вполне рассчитывал на ответные пакости с его стороны.
Посему затея с карнавалом возбудила в душе юного барона крайнее недоумение.
– Извольте следовать в залу кривых зеркал! – молвил замотанным парчою ртом дворецкий и со степенной неспешностью отправился, указывая направление.
– Ой! Как здорово! – Вероника захлопала в ладоши и даже подпрыгнула. – Я там уже была сегодня, папа! Мне так понравилось!
– Возьми, дура, жениха под локоть! – буркнул полковник. Дочь не без удовольствия поспешила последовать его совету.
