Непривычный ароматный дым туманил, кружил голову. В глазах замелькали необычные цветные узоры и пятна. Голос маэстро разросся, казалось, что он исходит отовсюду:
– Закройте глаза и постарайтесь представить себе все то, о чем я буду рассказывать.
Послушный Кристоф закрыл глаза. И с первых же фраз он поймал себя на ощущении, что с голосом маэстро происходят новые метаморфозы. Правильней будет сказать, что это был уже даже не голос. Маэстро, казалось, ничего вообще не говорил, его мысли словно бы перетекали в мозг Кристофа, отражаясь там яркими картинками.
Проснувшись, Кристоф долго не мог понять, где он находится. Рука его сжимала мундштук стеклянной трубки, давно уже потухшей. Воспоминания постепенно возвращались. Он поискал глазами маэстро, но того в кабинете не было. Громоздкие настенные часы в форме человекоподобного улыбающегося солнца показывали три часа. И, очевидно, дня, а не ночи, ибо из заоконного пространства исходил сероватый слабый свет угасающего дня. «Ох и разоспался же я!» – подумал Кристоф. Он окинул взглядом обиталище маэстро: не спрятался, не притаился ли где старый чудак. Но того нигде все же не было. «А жаль!» – рассудил Кристоф. Лишь на астролябию был натянут парик зеленой бумаги, очевидно, запасной. На столе (и это Кристоф разглядел только сейчас) лежал свиток бумаги, исчерканный торопливыми каракулями маэстро.
Ваш маэстро.
Как пусто и бессмысленно бывает порой пробуждение от долгого, изобилующего грезами сна, в котором ты вовсе не Кристоф, барон фон Гевиннер-Люхс, в котором забываешь обо всем, плескаясь в цветных водоворотах сновидения. Но неумолимая проза жизни требует возвращения в глупую реальность и ты продираешь глаза единственно для того, чтобы бездумно смотреть за окно, где лишь накрапывает дождь да, унылые, сгущаются ранние сумерки.
– Барин проснулись! – донеслось откуда-то снизу.
«Он что, – подумал Кристоф, – следит за мной? Откуда он знает, что я проснулся? Ни черта себе!»
После насыщенного событиями вчерашнего дня сегодня было решительно нечего делать.
Так размышлял Кристоф, выходя из кабинета маэстро и закрывая за собой дверь.
«Не с кем даже поговорить, елки-палки! – думал Кристоф. – Разве только с маэстро. Но тот ушел искать пропавшего Ганса. А с Кларой или с мамой так и говорить не хочется, да и не о чем. Слуги же вообще производят впечатление каких-то недоумков. Притом враждебных недоумков. В их глазах читается немой вопрос. Вопрос? Какой вопрос? А вот какой… В их по-детски откровенных и бессмысленных глазах читается: „А кто ты, собственно, такой? Откуда ты вообще взялся на нашу голову? Вообще ты здесь без году неделя! И как ты посмел, как не отсохли у тебя руки выгнать любезных нашему сердцу чесателей, колупателей, ковырятелей, любителя пива?!“ Как они, должно быть, меня ненавидят! – подумал Кристоф. – И они даже намекали на это в своем вчерашнем представлении! А ведь здесь, в замке, столетиями, а может, и тысячелетиями, существовала на отшибе от мира своя, особая жизнедеятельность, в которой наверняка уместны и даже необходимы и любитель пива, и чесальщицы пяток, и даже рыжий 0,5 шт. Кстати, сдали ли его в зверинец? А барон Карл-Людвиг был на деле не кто иной, как важная составная часть этого коллектива, этого нелепого, как страус, симбиоза. Во всяком случае, у него даже хватило ума или, если угодно, мудрости во все это не вмешиваться. Здесь, в этом замке, реальность коверкается и уродуется, как в кривом зеркале. Может, поэтому-то и оборудовал покойный барон залу кривых зеркал? Хотел оставить своим наследникам указание, нет, даже не указание – намек… Понял – молодец, а не понял – грош тебе цена!…»
– Кушать подано! – возник неожиданно из пыльного воздуха объявлялыцик. – Кушать подано! – повторил он. Ни единый проблеск мысли не нарушал каменную гармонию этого лица.
– Уйди! – сказал Кристоф. – Уйди! Не хочу я кушать.
