– Господин граф! – жалобно бормотал кучер Йохан. – Ваше высокопревосходительство! Мамзель Вероника заболели. Они уже четверть часа грозятся меня пристрелить, если я тотчас же не отвезу их в Дахау. Господин граф! Что же это за безобразие! Я как ваш старый и верный слуга…
– Заткнись! – заревел граф. – Верхен! Говорю тебе по-хорошему, отдай немедленно пистолет! Ну же! Давай его сюда! А утром я разберусь, как тебя наказать…
Полковник требовательно протянул руку вперед, но тут же, впрочем, оказался вынужден ее опустить. Ибо сейчас Вероника целилась прямо в его закапанный ливнем монокль.
– Дура! – прохрипел граф. – Он же заряжен! Дай…
Раздался выстрел.
От дощатой стены конюшни отлетело несколько щепок. Граф бросился на дочь, но та оказалась проворней. Отпрыгнув назад, она молниеносно навела ствол на полковника, и тот замер перед вновь нацеленным на него пистолетом.
– Верхен! – сказал он. – Неужели ты убьешь меня – родного отца, который носил тебя на руках, менял пеленки?… И у тебя подымется рука?… Ну что ж, стреляй… Стреляй! Вот она, плата за любовь…
– Не тебе бы, папочка, это говорить! – Голос Вероники дрожал. – Не тебе! Ты всегда плевал на меня! Делал вид, что меня нет, что я пустое место. Ты заставил меня помирать от скуки здесь, в этом захолустье! Целые годы я не видела никого, кроме омерзительных подагрических и ревматичных стариков и старух, с которыми ты играл в карты. Стоило мне хоть что-нибудь тебе сказать, ты обзывал меня дурой! А теперь, когда человеку, которого я люблю, угрожает опасность, ты не даешь мне прийти к нему на помощь!
Речь Вероники прервал бурный поток хлынувших из ее глаз слез.
– Дура! Дура! Трижды стократно дура! – Граф подошел к дочери, обнял ее. – Вот за это ты и хотела меня убить? Да езжай ты к этому своему Кристофу хоть сейчас, оружие только отдай, да и езжай. Только спит твой любимый барон. Спит.
Он гладил дочь по растрепанным, мокрым волосам.
– Езжай, доченька, езжай. Только в такую непогодь ты и не уедешь-то никуда.
– Папочка! – Вероника бросила оружие прямо в грязь. Полковник с сожалением наблюдал за его падением. – Папочка! Поедем со мной! А?… Понимаешь, Кристоф действительно в большой-большой беде.
– Да что же с ним случится, глупая?
– Папа! Я видела этот его кошмарный замок, эти ужасные пыльные коридоры. Поверь мне, пап, там может таиться все что угодно. Это очень плохое место, папочка! Я знаю – Кристоф в беде! Я уверена в этом даже больше, чем если бы видела это собственными глазами! Скажи Йохану, чтобы он отвез меня туда!
Старый граф в раздумье склонил голову.
– Ну хорошо же, – наконец молвил он, – хорошо. Поезжай, раз тебе так хочется. Только знаешь что?
–Что?
– Я поеду с тобой.
Вероника радостно захлопала в ладоши. «Куда ей замуж! – подумал полковник. – Дитя еще».
– Эй, Йохан, поехали! – распорядился он.
– Да с ума вы, что ли, ваши высокоблагородия, посходили! Да в такую погоду даже псину шелудивую нельзя на улицу выгонять, не то что лошадок! Да ведь и не доедем-то!…
– Йохан! – повторил полковник. – Я, кажется, сказал довольно ясно!
– Но, ваше высоко…
– Приказы не обсуждают! – сказал полковник, ловко забираясь в экипаж и помогая дочери влезть на подножку. – Эй, трогай!
Когда экипаж пришел в движение, суровый полковник почувствовал, что дочь его целует, целует его глаза, волосы, щеки, руки:
– Папочка, мой милый папочка!
– Ну все, все, прекращай… Да прекрати же ты!
Тут он понял, что она плачет.
Дорога раскисла и большей частью превратилась в бурный глинистый поток, копыта лошадей увязали в грязи, экипаж двигался медленно. Мощный, ураганный ветер пригибал к земле вершины старых деревьев. Дождь лился настолько сильный, что, казалось, самый воздух превратился в воду, а когда порыв ветра подхватывал дождевые капли и на страшной скорости увлекал их за собой, могло создаться впечатление, что это и не ветер вовсе, а океанское течение. А как, должно быть, измучился сидящий на облучке бедняга Йохан! Фигура его, мужественно сжимавшая вожжи в продрогших ладонях, открытая всем ветрам и стихиям, невольно внушала почтение, и лишь теплый плащ, сию фигуру окутывавший, спасал бесстрашного возницу от полного промокновения.
Примерно через полмили от поместья дорога делала поворот, и вот там-то графский экипаж неожиданно встал, врастая колесами в текучую жижу.
«Приехали, – подумал граф, весьма пессимистично настроенный по отношению ко всему этому ночному мероприятию. – Хорошо хоть недалеко уехали». Перспектива ночевать в лесу, в грязи, да еще и под дождем графа вовсе не прельщала. Видит Бог, сейчас он больше всего желал поскорее добраться до любого человеческого жилища, и желательно без всяких приключений.
Спрыгнувший с облучка Йохан распахнул дверцу экипажа. Лицо его было странным образом перекошено и выражало что-то непонятное, крайнюю степень чего-то: то ли удивления, то ли испуга, то ли всего этого вместе взятого.
– Что там, Йохан? – спросил полковник. – Завязли?
– Какой там, ваше высоко, завязли! Вы лучше поглядите – молниями просеку в лесу выжгло! Чудо, барин, чудо! Сколько на свете живу, ни разу о таком не слышал!
