— Все будет в ажуре, — успокаивал его артельщик. По второму заходу к костру вынесли кастрюли, ведра, тазы с закусками. На кунгасе остались шкипер и артельщик Герц.
— Меня снимите! — взмолился он, — черти окаянные, ничто не слышите! — Работяги не реагировали на вопли. Они сбегали в палатку, сменили нижнее белье, вернулись и разгоревшимися от страсти глазами следили за веселым, разноцветным хороводом. Молодухи приплясывали и вертели, махали над головами платочками.
«Мы приехали сюда на хреновом катере. Катер наш перевернулся, к чертовой матери!» — Гармонист, присев на валун, изо всей мочи раздвигал меха.
Мужики не устояли на месте и пустились вприсядку. Земля тряслась от дробного стука хромовых сапог, им вторил перестук лакированных, зашнурованных сапожек. Артельщики оказались неплохими танцорами. Виртуоз грянул кадриль. Кавалеры подхватили барышень и понеслись по кругу.
Прилив подгонял БМК и кунгас к берегу. Старшой внял мольбам старика и перенес его на косу. Герц махнул гармонисту, тот прервал мелодию. Запыхавшиеся пары остановились и с недоумением глядели на распорядителя торжества.
— Девки, танцы-манцы потом. Мужиков жажда мучит, и вам перекусить пора, накрывайте на стол.
Гулянка набирала обороты.
БМК встал вплотную к берегу, с него окликнули мальчика:
— Сережка, как ты сюда попал!
На палубе большого морского катера стоял сосед Фрол Акимыч. Мальчишка объяснил цель приезда, показал поклажу.
— Грузите мешки на катер, — скомандовал старый капитан.
— Здесь сегодня делать нечего. Твою лодку мы отбуксируем к поселку, — сказал он Витьке, — сами пойдем на рыбозавод. Федя и Тима приедут на мотоцикле и заберут груз.
Пацаны погрузили мешки с горбушей, крабами, ракушкой и сели на катер. На косе наяривала гармошка и горланили голоса баб.
Наряду с тракторами лошади являлись основной тягловой силой в тепличном хозяйстве. Летом и зимой на подводах и санях они развозили корм, удобрения, стройматериалы, дрова и другие грузы. В конюшне держали не менее пяти десятков меринов и кобыл. На единственном жеребце ездил сам директор.
Два конюха дежурили через сутки, управляться с фуражом, с уборкой в стойлах приходилось в одиночку. Они не отказывались от помощи посещавших конюшню парнишек. Для поощрения пацанвы конюхи разрешали поездить на лошадях, распрячь и запрячь коня в подводу, сани, выездную бричку.
Сережка неплохо держался на лошади, не спутал бы и гужи, хомут и супонь, недоуздок и уздечку, подпругу.
Отец любил лошадей, помнил их клички из своего сельского детства. Он поощрял тягу сына к животным. Сегодня вечером все обстояло иначе.
— Уркаганы, оторвемся по лошадям, — предложил Сявый, — угоним коней, без «шкоды» покатаемся и вернем обратно.
— Конюх сторожит табун, — вставил Степка.
— Заткни фонтан, трус! Конюх приходит в табун ночью, мы угоним коней вечером. В тумане конюх не сумеет пересчитать, и шухер не поднимет.
Действительно, каждый вечер с регулярностью пассажирского поезда на приморский город наползал густой, холодный, липкий туман. Он иногда не рассеивался, не отступал в бухту до следующего полудня.
Держа в руке кусок хлеба с солью, мальчик подступал к стреноженной кобыле, протянул хлеб, лошадь отпрянула.
— Вьюга, Вьюга, — ласково приговаривал пацан, — возьми хлеб. Кобыла признала по запаху и силуэту мальчишку, который ее кормил и чистил стойло. Теплые, бархатные губы сомкнулись на куске хлеба. Вместо уздечки пацан просунул в рот кобыле веревку.
Он снял путы и повел лошадь к высокой кочке. С нее он хотел взобраться на коня, кобыла упиралась и мотала головой. Она желала пастись, и не хотела возить ночью наездника-угонщика.
Подскакав к месту сбора, Сергей увидел, что управился с угоном одним из первых. Женька и Сашок приехали раньше.
«Для главаря Сашок расстарался», — понял мальчик. Подъехали остальные конники.
— Уркаганы, гоняем до полуночи, — распорядился Ленька, — кто отстанет, потеряет остальных, не дрейфьте. Приезжайте на опушку и отпускайте лошадь. Она сама вернется к табуну.
Гарцевали по лесным тропинкам и стежкам до ночи. Вместе с Сережкой на опушку прискакали Витька Выборнов и Андрей Сидорин.
Они отпустили животных и отправились домой.
Дед Анапа потоптался у порога, вытирая подошвы сапог!
— Доброго здоровьичка Федя, Нина, сынишка!
— Проходи, садись, Николай Васильевич, — пригласил отец. Он отложил в сторону неизменную «Правду» и придвинул табурет.
— Сегодня — выходной, Федя, давай перекинемся в картишки, я и бутылочку сообразил для такого случая.
Васильич водрузил на стол бутылку портвейна, его и прозвали Анапа, потому что он употреблял вино только Анапу, отец подошел к умывальнику сполоснуть руки. Мама, хлопотавшая у печи, почистила и нарезала малосольную, весеннюю селедку, поставила перед мужчинами сковороду жаренной на сале румяной картошки.
