– Итак, – заметил Кеннеди, перечитывая расшифровку письма, которую он набросал, когда мы разбирали буквы и слова, – вот как обстоят дела. Кажется, все оценили важность кинжала.
– Кроме Нортона, – не удержался я.
– А теперь кинжала нет, – продолжил мой друг, – как будто кто-то вывел его из игры… Думаю, мы успеем на встречу с Уитни, которую ты для меня назначил.
В результате я в третий раз оказался в офисе Стюарта. Я уже собирался войти в лифт, когда Кеннеди потянул меня за руку назад.
– Привет, Нортон, – услышал я его голос и, повернувшись, увидел археолога, только что вышедшего из лифта и спускавшегося вниз.
По лицу Аллана было ясно видно, что он обеспокоен.
– В чем дело? – спросил Крейг, прикидывая, что могло произойти. – Чем занимается Уитни?
Нортон, казалось, не хотел отвечать, но у него не было другого выхода, так что он жестом пригласил нас отойти в сторону.
– Это первый наш разговор с тех пор, как у меня был украден кинжал, – нервно сказал наш друг. – Он позвонил мне полчаса назад и попросил приехать.
Я многозначительно посмотрел на Кеннеди. Очевидно, это произошло сразу после того, как я второй раз побывал в офисе Уитни и вернул туда письмо, которое адресат явно потом прочитал.
– Он был очень зол из-за чего-то, – продолжил Аллан. – Я уверен, что не виноват в том, что кинжал был украден и что во время руководства экспедицией в этой богом забытой стране у меня не было времени читать каждую надпись, особенно почти неразборчивую, прямо на месте. Мне еще несколько месяцев предстоит работать с тем, что я привез оттуда. Иногда Уитни ведет себя неадекватно.
– Ты не думаешь, что он мог узнать что-то о кинжале? – рискнул предположить Крейг.
Нортон прищурил глаза.
– Он ничего такого не говорил. Если бы он попросил меня отказаться от изучения других вещей в пользу кинжала, я бы, конечно, сделал это. Мы не можем позволить себе потерять такого инвестора. Черт побери, боюсь, я уже вляпался во что-то дурное!
Кеннеди ничего не сказал, и Нортон продолжил, все больше возбуждаясь:
– Все вокруг разговаривали с Уитни, обсуждали разных людей – Локвуда, де Моше, бог знает кого еще. Почему они не хотят открыто поговорить со мной? Я уже подумываю о том, чтобы попытаться продолжить работу независимо. Ничто не делает нас так сильно зависимыми, как деньги. Дай ему волю, он бы, думаю, завладел моей душой и телом (и коллекцией тоже – вы бы его слышали!). Да ведь он обвинил меня в небрежности при управлении музеем, хотя видит бог, я не куратор и не охранник!
Аллан был взволнован, но я не мог отделаться от ощущения, что он испытывает облегчение.
– Я готовился к тому времени, когда придется сократить расходы и отказаться от его финансирования, – добавил он в конце концов. – Теперь, полагаю, это время пришло. Ну что ж, возможно, так будет лучше… кто знает? Может, мои возможности и сократятся, но это все будет моим безо всяких условий. Так что в конечном итоге это к лучшему.
Разговор о его проблемах, казалось, пошел археологу на пользу: я уверен, что он оставил нас в лучшем расположении духа, чем был, когда мы его встретили. Кеннеди пожелал ему удачи, и мы вошли в лифт.
