Увы, место, на котором располагался со своим «скарбом» старик, пустовало. Его даже никто не занял. Расстроенный Глеб спросил, куда девался «запорожец», у тетки, которая торговала по соседству разными деревяшками: ложками, разделочными досками, вазочками, выточенными из корневищ, подставками под сковородки и даже грубовато сработанными древесными фигурками зверей и птиц.
– Мамай? А кто его знает, – ответила тетка. – Он тут появляется как ясное солнышко – когда ему вздумается.
– Как вы его назвали? – удивленно спросил Глеб.
Тетка рассмеялась.
– А деда все так кличут, – ответила она. – Кто его назвал Мамаем, уже и не вспомнишь. Он не обижается. По-моему, это прозвище ему даже нравится. Но как на самом деле его зовут, никто не знает.
– М-да… А песика у него, случаем, нет? – не без некоторой иронии спросил Глеб, вспомнив, кто такой Мамай[49] в украинской мифологии.
– Был. Такая маленькая вредная такса. Целый день по рынку моталась, харч себе добывала. Только зазеваешься, а такса уже тут как тут. В мясном ряду ее как облупленную знали, но прибить никак не могли. Больно шустрая. И разборчивая – воровала только самые лакомые куски. Предпочитала телячью вырезку. Наверное, сидела на диете… – Тетка хохотнула. – Но на этот раз Мамай приехал один. Наверное, песика кто-то кокнул или сам подох.
– Дела-а… – Глеб не знал, что и думать.
Мамай! Это уже совсем попахивало чертовщиной.
– Вы не знаете его адрес? – спросил он тетку.
– Что ты, мил человек. Мы тут все чужие, посторонние. В гости друг к другу не ходим. Правда, иногда созваниваемся, если что-то нужно. Но у Мамая нет телефона.
– Сегодня его не было?
– Не было.
– А почему место никто не занял? Тут ведь торговцев столько, что яблоку негде упасть.
Тетка вмиг помрачнела.
– Занять его место никто не может, – сухо ответила она и отвернулась, давая Глебу понять, что разговор окончен.
Но он не отставал.
– Почему не может?
– Любопытному простофиле нос прищемили, – с осуждением сказала тетка. – Шел бы ты, парень, дальше. Покупателей отпугиваешь. Дамочка, дамочка, не проходите мимо! – заверещала она, будто ее резали. – Посмотрите, какая красивая вазочка! А запах какой! Сделана из можжевельника…
Тетка занялась покупательницей, и Глеб счел благоразумным оставить ее в покое. «И что теперь мне делать? – думал он в полной растерянности. – Где искать этого Мамая… чтоб его? А может, все это хрень собачья? Ну подумаешь, сны дурацкие снятся. Такое со мной уже случалось. Если не поможет камлание бабы Дуни, схожу в больничку, пусть мне пропишут что-нибудь успокоительное. А так я вполне здоров и работоспособен. И чего я всполошился?»
Так он успокаивал себя до самого дома. Но когда Глеб загнал машину в гараж, ему вдруг почудилось, что позади кто-то стоит. Он резко развернулся – и почувствовал, что волосы на голове встали дыбом. На него из темного угла смотрели два огромных светящихся глаза!
Глеб, не отводя взгляда от видения, беспомощно пошарил руками по капоту – словно хотел найти какое-нибудь оружие, а затем медленно начал отступать в глубь гаража. Голова вдруг опустела – как тыква, которую приготовили для Хэллоуина, а ноги стали ватными и плохо повиновались.
Неизвестно, что было бы дальше, но тут «глаза» погасли, и до Глеба наконец дошло, что они собой представляют. Нервно хохотнув, он подошел к полке, прибитой к стене в углу гаража, и набросил кусок ветоши на два старых подфарника. Происхождение свечения уже не представляло для него загадки: просто в гараж заглянул солнечный луч и осветил подфарники.
«Нет, точно пойду к врачам! – решил Глеб. – Совсем с нервами плохо стало. Это же надо – подфарников испугался! Пуганая ворона куста боится… Наговорила мне баба Дуня всякой ереси, теперь буду дрожать как заяц от малейшего шороха».
Закрыв гараж, Глеб вышел во двор – покурить. Но едва он достал сигареты, как где-то неподалеку завыл пес. Он выл так долго и так громко, что Глеб не выдержал, бросил недокуренную сигарету и, ругаясь, как сапожник, зашел в дом.
Напольные часы в гостиной пробили пять раз.
По лесной дороге ехала кибитка, запряженная тройкой лошадей. Ее можно было принять за ямщицкую, но позади трусила рысцой охрана, два панских гайдука, – сытые, хорошо кормленые молодцы в польских кафтанах.[50] С некоторых пор русские баре взяли за моду одевать своих слуг в иноземные наряды – кто в голландские, кто в немецкие, а кто и в польские, отличающиеся особой пышностью и богатой отделкой.
В кибитке сидел господин в полувоенном костюме иноземного покроя. Скорее всего, это был помещик средней руки, который удачно избежал военной государевой повинности; но, чтобы не выглядеть белой вороной среди своих соседей, он носил то, что предписывалось указом государя 1701 года.
