– Куда уж серьезней. Вспомни Чарныша – каким он был до того, как стал генеральным судьей. Неприметной серой мышью, кормившейся зернышками с господского рваного мешка. Никто его за умного человека не держал. А нынче поди ж ты… Кладезь ума. Как набил мошну на взятках, так сразу стал великим мыслителем. Ты бы видел его в суде. Не говорит, а вещает как пророк.
Андрей рассмеялся.
– Что да, то да, – сказал он весело. – У нас есть пример еще ближе. Черниговский сотник Пидкуймуха. Раньше в шинке даже после доброй чарки не мог двух слов связать, – наверное, стеснялся своей драной свитки, – а теперь, когда ему батька хутор подарил и когда он надел польский кунтуш, соловьем заливается. Такие речи толкает, что твой Сократ.
Теперь уже засмеялся и Яков. Он хотел что-то сказать, но тут с квартердека раздался крик капитана:
– К оружию! Пираты! Гомеш, где тебя черти носят?! – позвал он своего помощника. – Диаш, Франсишку – к орудиям! Алвариш, раздать ружья и порох! Сампайо, Гонсалвиш, натянуть сети!..
И Андрей, и Яков знали предназначение сетей, растянутых над палубой. Они предохраняли экипаж судна от обломков матч в случае удачной стрельбы противника по снастям.
Едва флейт покинул Константинополь, сыновья Полуботка с разрешения капитана прежде всего ознакомились с устройством судна; им никогда прежде не доводилось плавать на таком корабле. Даже самые большие казацкие «чайки»[64] не шли ни в какое сравнение с «Сан-Криштованом».
Помощник капитана, Фелипе Гомеш, исполнявший за пару серебряных монет обязанности гида, рассказал, что в первую очередь на судно грузят чугунный балласт в виде брусков. Наибольшее количество брусков размещалось в центре тяжести судна – в районе грот-мачты. Поверх балласта засыпался мелкий камень. Затем ставили пустые бочки для воды. Нижний ряд бочек – самых крупных по величине – до половины зарывали в каменный балласт. Затем все бочки наполняли водой. В некоторых бочках трюма хранилась провизия – вино, масло, солонина.
Под нижней палубой находился кубрик. Он занимал всю ширину корабля. В кубрике размещался весь сухой провиант – кули с мукой, солью, крупой. Там же хранилось хозяйство кока: котлы, тарелки, чарки, весы. Трюм – пространство под кубриком – делился поперечными переборками на ряд отсеков, в которых хранился груз судна. В носу и корме находились крюйт-камеры для хранения пороха. Носовая крюйт-камера называлась большой, а кормовая – малой. Бочки с порохом плотно укладывались на стеллажах. Внутри крюйт-камеры было специально отведенное место для насыпки пороха в картузы.
Над крюйт-камерами раскладывались артиллерийские принадлежности. Около выхода из крюйт-камер находилась каюта шкипера, где хранились парусина, тенты, парусные нитки, лини, свайки, молотки и другие судовые принадлежности. На нижней палубе, ближе к носовой части, жили матросы. Здесь же находились якорные клюзы. Для хранения ружей и холодного оружия было отведено специальное место перед бизань-мачтой.
В носовой части под баком находился камбуз. Во время плавания на верхней палубе имелись загородки и клетки для живности – кур, уток, гусей, свиней и телят, – которая скрашивала скудный матросский рацион. В самой корме располагалась капитанская каюта.
Пушки были установлены на лафеты и крепились к бортам талями и просмоленными канатами. Часть ядер укладывали рядом с пушкой в кранцах – кольцах из толстого троса, не позволявших ядрам раскатываться по палубе. Другая часть ядер хранилась в ящиках, установленных в трюме около грот-мачты.
Братья посмотрели туда, куда указывал да Силва. Три быстроходных судна размером поменьше, чем флейт, на всех парусах летели к «Сан-Криштовану». Это были самбуки[65], разновидность дау. Их намерения не оставляли простора для толкования – на палубах судов толпились вооруженные люди, которые что-то кричали и размахивали руками.
– Приказывают остановиться, – угрюмо объяснил капитан.
– Кто это? – спросил Андрей.
– Алжирские пираты. Если мы не отобьемся… – Не закончив фразу, да Силва в отчаянии махнул рукой; впрочем, в дальнейших объяснениях не было нужды. – Спуститесь в трюм. Там будет безопасней.
Но Андрей и Яков лишь мрачно ухмыльнулись в ответ. Они уже увидели Потупу и Солодуху, которые несли им оружие.
– А что, хлопцы, гарная потеха намечается! – сказал Потупа, который просто лучился от удовольствия.
– Эгеж, – подтвердил Солодуха, широко улыбаясь.
Они устали от однообразия морского путешествия и теперь им хотелось немного размяться. В Константинополе Потупа недовольно бурчал: «Ото скилько тут этих басурман, аж руки чешутся. Но – не моги…»
Тем временем самбуки пиратов все сокращали и сокращали расстояние до флейта португальцев. «Сан-Криштован» прибавил в скорости, шел под всеми парусами, но все равно его мореходные качества проигрывали по сравнению с легкими пиратскими судами, узкими и стремительными как барракуды.
– Будем принимать бой, – нехотя сказал да Силва. – Уйти нам не удастся. Картечью – заряжа-ай! – скомандовал он во всю силу своих легких. – Попробуем ударить по парусам. Гляди, отстанут.
