Можно было остаться и жить кое-как, в нищете, враждуя с Орденом; но отказав такому, как Август, – следовало сразу заказывать ангельскую группу на общий семейный склеп. Он не простил бы такой оплеухи. Август сам пришёл к нему, он снизошёл до просьбы, он улыбался со всей своей сиплой острожной вежливостью, что-то такое ждало его в Москве, что-то важнее гордости, если готов он был ехать – хоть кучером, хоть слугой. Видать, очень его приперло…
– Нас завернут на въезде, Август, – предупредил Бюрен с последней надеждой, – о нас есть приказ, разосланный по всем кордонам. Нас не пропустят в Москву, наш вояж – авантюра…
– Авантюра… – с удовольствием повторил Август красивое слово. – Ах ты, кот учёный… Ничего, не боись, проскочим, с птицами перелетим, недаром же я у тебя за птицами смотрящий… С тобою – перелетим, твоих-то крыльев и на нас, маленьких, хватит, – загадочно усмехнулся он. – Спасибо, Юнгермайстер. Спасибо… Должок за мной. – Август потрепал его по плечу и крикнул в комнаты: – Яшка, идем! Погляди в сарае, что за карета у них – и утром помчимся! – И ещё раз ребром ладони ударил Бюрена по плечу: – Благодарен!
Они протопали по коридору, Август и его Яшка, оба в тёмном и мятом, пахнущие кислыми щами и сапожным дёгтем. Липман вышел из комнат, придержал Бюрена на пороге:
– Погодите…
– Вы тоже желаете ехать? – догадался Бюрен. – Вас тоже манит Москва, неподелённый каравай?
– Не в том дело. – Липман приобнял его, как только что Август, и увлёк обратно, под гулкие своды коридора. – Вы понимаете, кто за нас играет?
– Все кёнигсбергские жулики и воры, – криво усмехнулся Бюрен, – теперь за нас. Только неясно, на чьих крыльях они собрались переноситься через московские кордоны?
– Да вы скромник! – беззвучно расхохотался Липман, сверкнув в полумраке жемчужными зубками. – Третьего дня на постоялом дворе, что в Бауске, я увидал вашего коня, Митридата. Вы же знаете, я лошадник, я могу не узнать всадника, но никогда не спутаю лошадь. Я зашёл в гостиницу, надеясь застать там вас, а встретил – другого господина, с чудесными глазами… Конечно, мы не говорили, он и не стал бы со мной говорить, он очень гордый, этот господин Тофана.
– Кто? – переспросил простак-Бюрен.
– Кто? – опять смеясь, передразнил его Липман. – Кто примчался к вам ночью, третьего дня? Кто был у вас с секретной миссией, кому отдали вы потом своего любимого Митридата?
– Но почему вы зовете его – Тофана?
– Их три брата, отравители, составители ядов, их так зовут, в Петербурге, в Риге, в Дерпте – господа Тофана. Не знали? Если за вас играет один, считайте, что играют все трое, а это – уже партия. Партия! Вот они, ваши крылья, на которых взлетите и вы, и Август. И я…
Бюрен молчал, он так сжал кулак, что, кажется, до крови процарапал ногтями кожу. Всё-таки Рене поймал его, всё-таки заставил к нему поехать…
– Я был неправ тогда, на том лугу, что в Вюрцау, – вдруг тихо и вкрадчиво сказал Липман. – Не отпускайте его из рук, того своего господина. И он не настроен – выпустить вас. Я ошибся тогда, простите.
– Когда? – глухо спросил Бюрен, увы, понимая – когда же.
– просвистал Липман французскую песенку. – Когда? В прошлой жизни, когда я был католиком, а вы были так отчаянно влюблены. Я-то теперь заново жид, а вот вы…
Бюрен глядел на него в темноте, не зная – задушить ли его или просто ударить, или убить шпагой…
– Что вы, что вы, – прочитал его Липман как книгу, – мне не разыграть этой карты, тут моё слово против вашего. И я не враг вам, я и не стану ничего никому говорить…
– А я – наивный дурак, – печально констатировал Бюрен.
– Но-но-но! – страстно возразил повеселевший ростовщик. – Вы счастливчик, у вас такая фортуна! Такая фортуна! Её величество и сам господин Тофана… Партия, партия! Что ж, велите собирать вещи, и ребёнка, но только одного, младшего – остальные пока побудут дома, мы выпишем их потом. Волшебная фортуна…
Село Всесвятское. В бледном небе – мертвенный глаз луны, домики, утопающие в снегу по самые окошки, на краю села церковь Всех святых, торчащая одиноко и страшно, словно последний зуб в ведьмином рту. И Москва в трёх верстах, руку протяни – и вот… И вой волков, тоже так близко, что, кажется, у самого изголовья.
Липман и паж-мальчишка Плаццен играли в карты, и Плаццен проявлял все задатки несомненного шулерского таланта. Бюрен обратил внимание, что десятка пик то появляется у него в колоде, то пропадает… Сам Бюрен не мог играть, он переживал, страдал, метался, то ложился на кровать, то вскакивал, и принимался мерить встревоженными шагами комнатку их мрачного деревенского дома.
– Вы, папа, как семинарист перед экзаменом, предвкушаете, – добродушно говорил Липман, безразличный и к его метаниям, и к собственному проигрышу. Липман ещё в дороге принялся именовать Бюрена этим папой, словно тот был римский понтифик, «в знак вашего предстоящего над нами покровительства» – как он говорил.
