Находясь под первым впечатлением от известий о падении Перекопа и о начавшейся эвакуации, наблюдательный и желчный М. С. Маргулиес, адвокат и бывший член Северо-Западного правительства, записал в дневнике: «Опять ужасы вторжения Аттилы в Крым, еще один генерал на Парижских бульварах, еще одна судорожная попытка „патриотов" удержать остатки каких-то сумм путем ставки на нового „героя", „преемника", „носителя всероссийской власти" и т. п„а потом узенький мостик к большевикам, который будет становиться все шире и шире…».
Проблема российских дипломатов и финансистов заключалась не только в том, как прокормить и устроить без малого полтораста тысяч новых беженцев. Заключение, что Врангель «сделал все необходимые выводы из своего положения», оказалось поспешным. Генерал отнюдь не склонен был причислять себя к беженцам — он претендовал на роль главы российской власти в изгнании.
Сам Врангель толковал положение дел следующим образом:
С оставлением Крыма я фактически перестал быть Правителем Юга России, и естественно, что этот термин сам собою отпал. Но из этого не следует делать ложных выводов: это не значит, что носитель законной власти перестал быть таковым, за ненадобностью название упразднено, но идея осталась полностью. Я несколько недоумеваю, как могут возникать сомнения, ибо принцип, на котором построена власть и армия, не уничтожен фактом оставления Крыма. Как и раньше, я остаюсь главой власти.
Врангелевские летописцы поясняли: «Акта отречения не последовало. Генерал Врангель не сложил с себя власти, преемственно принятой им от адмирала Колчака и генерала Деникина, и продолжал нести ее, как долг, от которого нельзя отказаться».
Тем временем попытки создать в Париже суррогат национального представительства на демократической и более широкой основе не приводили к реальным результатам. Маргулиес записал в дневнике:
Врангель продолжает издавать приказы: оставляет при себе начальника штаба, лиц для беженских, финансовых дел и иностранных сношений. Все учреждения русского Южного правительства упраздняются, а в заключение в приказе Врангеля — перл: «Всем русским представителям оставаться на своих местах, сносясь по подлежащим вопросам с начальником штаба и заведующим иностранными сношениями». Есть отчего Аверченко и Тэффи заплакать от зависти.
Получается полный сумбур: фиговый лист демократического правительства отпал, остается диктатор с войском вне территории России и представителями (фактически весь посольский и консульский состав) — заграницей. Воистину страна неограниченных возможностей!
Врангелю, однако, пришлось не только упразднить Южнорусское правительство, но и произвести крупные сокращения в своем штабе. Бывший глава правительства А. В. Кривошеин уехал в Париж. Некоторое время оставались на своих постах Струве и Бернацкий, вскоре также отправившийся в Париж, ибо там, а не в Константинополе должна была решиться судьба врангелевской армии.
Тем временем Бахметев выходил из себя, читая заявления Струве об «отступлении в море» и продолжении борьбы. «Если делать отступления в стихию, то всего лучше отступить в воздух путем испарения», — с раздражением писал он своему конфиденту Маклакову.
Я прежде всего вижу, что в головах русских националистов все же бродит безумная мысль сохранить правительство за границей. Нелепость и вредоносность этой мысли совершенно очевидны… Я уверен, что Вы не разделяете мысли о желательности, из квазилегитимистических и других соображений, сохранять призрак, который, не помогая, будет страшно вредить. Сохранение видимости потенциала военного движения, не обещая никакого живого антибольшевистского действия, будет лишь питать большевистскую пропаганду и оправдывать сохранение военной системы. Помимо того, либеральный и умеренно-демократический национализм обречет себя окончательно на изолированность и погибель.
Не все «либеральные националисты» разделяли мнение российского посла в Вашингтоне. «Конечно, тенор, себя перепевший, жалок, — писал барон Б. Э. Нольде, — но тем не менее было бы чрезвычайно обидно, если бы мы все бросили сейчас обломки правительственного корабля заграницей. Наша „negotiorum gestio“[5] впредь до появления какой-то нормальной России силой вещей должна продолжаться, как бы она ни была тягостна».
Однако решающим было отношение к врангелевской армии не российских дипломатов, а французского правительства, взявшего эвакуированных на свое содержание. 25 ноября 1920 года премьер-министр Ж. Лейг, выступая перед парламентской комиссией по иностранным делам и говоря об отношении к русскому вопросу, заявил, что он против блокады Советской России и за предоставление частным лицам и учреждениям права торговли с большевиками. Резюмируя суть высказываний Лейга о врангелевском правительстве, Маргулиес записал: «Врангелевское правительство было de facto; факта нет — нет и правительства». Таким образом, правительство Врангеля являлось признанным в течение всего трех месяцев.
