В. ТИХОМИРОВ
ЗОЛОТО НА ВЕТРУ
авантюрная история в 2-х частях
пеpвая часть
?????????????????????????
ХОЖДЕНИЕ ПО МУХАМ
I
С улицы в пробитые пулями окна влетали враждебные вихри. По лощеному дворцовому паркету разлетался мусор, чернели пустыми зевами нетопленные камины. Который день длился штурм царской обители. Под окнами на огромную выпуклую площадь набегали солдаты с матросами, выкатывались чудовищные броневики. Бегущие надо и не надо стреляли из трехлинейных винтовок, доставая им патроны из подпоясанных лент. Бойко рвалась шрапнель, сыпалась картечь. С реки по дворцу монотонно бил из пушек военный корабль, норовя попасть снарядом в окно и коптя облачное небо тремя высокими трубами. Хорошо еще, что не было аэропланов, не то и те тоже поддали бы жару временному правительству, которое отстреливалось уже последними зарядами, а все не хотело сдаться.
Чувствуя приближение катастрофы, княгиня Беломоро-Балтийская истерично заламывала руки, моталась из залы в залу, плюя и проклиная судьбу при мысленном сравнении прошлого с будущим. Наконец, она плача достала из-под кровати припрятанный ларец с бриллиантами и принялась рассовывать их по разным щелям и закоулкам, с тем, чтобы, когда все образуется, достать и вновь собрать заодно. Самый же большой, любимый и безумно дорогой она зашила в кисть оконной гардины, искусно замаскировав камень золочеными шнурками.
- Ну вот, и все, - довольно бубнила она, - ешьте меня, господа социалисты, с солью, но бриллиантов моих вам не видать, как мировой революции.
Но этой, чересчур надменной представительнице умирающего класса, было невдомек, что за возней ее пристально следит в замочную скважину дворцовый истопник Шерстюк. Подлец этот Шерстюк, не зря считавший себя почти что пролетарием, изловчась, треснул все равно обреченную графиню кочергой по затылку и, не медля, приступил к экспроприации гардин. Кое-как скомкав их в солдатский вещевой мешок, он намылился к выходу, но в аккурат нарвался на революционно настроенных матросов, которые с криком "Которые тут временные!" прошили его в двух местах из маузеров, после чего, запихивая их в полированные футляры и нарочито гомоня, двинулись дальше по коридору. Шерстюк же из последних сил дополз до своей истопницкой каморки, не покинув, впрочем, солдатского мешка. Там слабеющей рукой он достал поломанное перо и, брызгая чернилами и прорывая бумагу, нацарапал на листке племяннику Федоту:
Федя! Хотя ты и сволочь, но тебе повезло, что я твой дядя и другой родни у меня нету, а которые имеются то те смердячие гады коих ненавижу и ничего им не достанется.
Пусть потому возьми тут все мое - прибери себе. А к нему мешок с гардинами у каких кисти и цацки. Их расшить надобно. Не продавай, а береги.
Запомни мое добро и как будто я твой благодетель то закажи молебен за упокой грешной души...
А помирать, Федя, очень неохота, запомни.
Дядя тебе Митрофан Шерстюк.
Тем же вечером Федот, зайдя, по обычаю, к дяде попользоваться с царского стола, нашел и остывшего родственника с пером в руке, и письмо с мешком.
С дядей Федот поступил хорошо: закопал в могилу на кладбище, помолился и прибрал дядино имущество. Письмо он, устав и не дочитав до конца, бросил на произвол судьбы, мешок же с гардинами легкомысленно сменял у чужой тетки на перламутровую хриплую гармонь.
У бабы мешок был отобран в свою пользу здоровенным парнем в лаптях, который, не найдя в нем интересу, швырнул с размаху мешок в реку и стал глядеть, как тот, окунаясь, плывет, пока мешок не скрылся с глаз.
Проплывя версту, мешок был зацеплен с берега багром совсем уже неизвестными лицами, и след его простыл в городских трущобах.
II
Коллекционер-собиратель старинной живописи и предметов Лев Борисович Хобот сидел в неудобном, но очень ценном сафьяновом кресле с высокой прямой спинкой и, держа свежие после мытья ноги поверх вельветовых тапочек, любовался новыми плюшевыми гардинами с тяжелыми золотыми кистями и цацками. Новыми гардины стали в его квартире, где все было старинным, а вообще-то они были явно тоже старинного происхождения из какого-нибудь дворца, отчего их пришлось подвернуть, беря в расчет не шибко высокие потолки.
Хобот лакомился их видом и с удовольствием вспоминал, как хорошо, почти даром их заполучил. Пальцы его ног шевелились, подсыхая, и, как бы делясь впечатленьями, обращали друг к другу подстриженные ногти.
Гардины завершали собой мощную, убедительную картину разнообразия и богатства хоботовской коллекции. Картины в рамах вытянулись перед ними, как перед эполетами генерала, и все вместе, стройным каре, приветствовали Хобота. Бил барабан, трубили трубы, и розовые пальцы ног Льва Борисовича восторженно подпрыгивали вместе с ударами сердца.
