– Теперь дело за вами, хлопцы!
В тот же миг свистнула сабля.
– Стой! – закричал Калиновский. – Он что-то еще говорит.
– Поздно, – палач аккуратно вытер тряпкой кровь с лезвия и поглядел – не затупилось ли.
Считали трофеи, пленных, убитых. Казаков погибло в том бою семьдесят человек, ранения получили девяносто пять. За те смерти и раны польское войско заплатило дорогой ценой. Убитых казаки не считали, считали пленных. Взяты было два гетмана; высоких чинов – полковников, ротмистров, капитанов, поручиков, высокородных хорунжих – 127, рядовых – 8520, взято было: хоругвей – 94, булав – 5, пушек – 41, а также множество фузий, пистолетов, копий, обухов, сабель, панцирей с шишаками, телег, лошадей, шатров и всякого имущества.
– А найден ли старый запорожец? – спросил Богдан Кривоноса.
– Нашли и похоронили, – ответил Кривонос гетману. – Над Росью могилка. На самом высоком месте.
– А поедем-ка, Максим, поклонимся казаку. Победой и, может, самой жизнью все мы ему обязаны.
И поехали они на реку Рось и поклонились могиле безымянного казака.
Такая притча, хлопцы.
Молчание повисло в воздухе. Было слышно даже, как далеко затявкал шакал. Все были поражены историей и героическим поступком безымянного казака.
Тишину нарушил мерный стук копыт, доносившийся негромко из-за ворот. Дежуривший на вышке казак, сняв папаху, стал истово махать вдаль. Затем, перегнувшись через поперечину и посмотрев вниз, отрапортовал:
– Господин сотник, двое наших. Кажись, Раки. И вдали несколько всадников с косяком коней. Судя по всему, наши коневоды с Василем.
Билый подорвался, резко встав. Покачнулся. В глазах сразу помутнело и все пошло кругами. И вышка, и казаки, сидевшие рядом, и Акимка, и горы. С трудом удерживаясь на ногах, сотник силой воли заставил себя не потерять сознание, но организм был еще слаб после ранения. Последнее, что он увидел, были Григорий и Гнат Раки, въезжавшие на конях в распахнутые ворота. Затем вновь черная пропасть и падение в бездну.
Хотя станица Мартанская и считалась зажиточной, но и в ней проживали несколько казачих семей с достатком ниже среднего. Лень да чрезмерное пристрастие к чарке были плохими союзниками в ведении домашнего хозяйства. И если лень еще можно было как-то победить наставлениями да укорами станичников, то зеленый змий оказывался соперником посерьезнее. И слава богу, что казаков – любителей приложиться к чарке пенного, в станице было раз, два и обчелся.
Хата богатого казака, как, впрочем, и в любой казачьей станице, отличалась от хаты бедного только своей величиной, прочностью, растворчатыми оконными рамами и окрашенными ставнями. Большинство хижин имели одну, две, иногда три комнаты.
Близ хаты, немного в стороне, располагалась так называемая будка, то есть нечто вроде амбара, куда ссыпался хлеб. Здесь также хранились все мелкие вещи домашнего хозяйства. Будка делалась из турлука. Только у богатых хозяев были деревянные амбары. Более бедные жители не имели будок и ссыпали хлеб в сенях. За будкой следовала повитка, то есть сарай, где в зимнее время хранили земледельческие орудия, возы, повозки и прочие вещи. В этих помещениях имелись отделения для рабочих животных, овец, коров и телят. За повит-кой находился приусадебный участок, предназначенный под огороды. Рядом располагался баз – хозяйственный и скотный двор.
Были в станице еще два амбара.
Один, небольшой – это казачий амбар, бывший практически в каждом казачьем дворе, а вот длинный – это так называемый гамазын – общественный амбар для хранения зерна, в обязательном порядке имевшийся в каждой станице на случай голода, пожара или неурожая.
Курень станичного атамана Ивана Билого отличался еще и тем, что был выбелен до цвета снега, а оконные ставни и рамы были выкрашены темно-голубой краской.
– Як то нибо биз хмар! – любил повторять атаман, обновляя ежегодно, непременно перед Святой Пасхой, вид деревянных ставней. Красил их непременно сам. Никому не доверял.
– Ибо все одно сробят не то, як мне потрибно! – ворчал Иван.
Неспокойно было на душе сегодня у атамана.
Ночью не спалось. Вставал несколько раз, выходил на двор. Глядел в сторону черкесских гор, куда на дело ратное увел станичников его сын – Микола Билый. Не было вестового от него. Сомнения вкрадывались в душу. Все ли ладно? Верный пес, чуя тревогу хозяина, подбегал, терся мордой о руку, мол, не журысь, все добре. Но сердце старого вояки сжималось от неведомой тревоги.
