Ониська послушно накрыл казанок деревянной крышкой, убрал его в холобуду, чтобы зверье потемну на запах еды не вышло, да и откинулся в холобуду на спину. Приятно захрустел под телом мягкий чакан. Сон мгновенно сморил Ониську. Снилось ему, как он метится в большого секача, пасущегося в перелеске. Еще мгновение, и меткий выстрел сразит дикого зверя. Но тут кабан поднимает клыкастую морду и говорит человеческим голосом: «А ну, а ну, побачим, як ты стреляешь!» Ониська бросает от неожиданности рушницу, а кабан не унимется: «Слякался, казак, мий чэрэд. Считай сто шагов».
Ониська вскрикнул во сне, в полудреме прошептал:
– Сгинь, грэць, – повернулся на бок и снова засопел. Рой комаров с надоедливым поиском кружился над холобудой. Но умело расставленные дымовухи с тлеющим сухим кизяком не давали проникнуть этим кровососущим обитателям прибрежных зарослей внутрь холобуды. Иван Колбаса поднялся на вышку, проверил рушницу и, прислонившись к стойке – неошкуренному бревну, стал всматриваться в предзакатную оранжевую даль. Вряд ли абреки решатся на набег. В горах оставались в основном мирные горцы – кто хотел принять подданство империи Российской. Те же, кто еще держал в руках оружие и не сдавался, уходили далеко в горы и все реже совершали набеги. Но казачьи посты и пикеты еще долгое время оставались надежной защитой от незваных гостей с гор. Баштя или сторожевая вышка и фигура казака составляли служебные принадлежности пикета, как и поста. Но на посту дымится труба хаты, более или менее гостеприимной; пикет же не представляет другого приюта, кроме холобуды, с разложенным посредине ее огоньком. Тому примером и был пост, на котором несли свою нелегкую службу Иван Колбаса и Ониська Козуб. Был и еще один служивый – приблудившийся кот, любивший растянуться около огонька. Кот делил сухарь с казаками в этом глухом, угрюмом аванпостном шалаше и наделял эту убогую холобуду ее единственным мирным и мягким впечатлением, единственным отрадным развлечением среди бессменных суровых дум об опасности и неприятеле. Вернувшись из поиска, Иван подсядет к огоньку сушиться; его чело хмурится, его ус топорщится, на душе тяжело, в голове смутно. Подойдет на цыпочках котик и умильно уставит на него свои добрые серые глазки. Казак его оттолкнет; но котик подъедет немного спустя в другой раз. Казак его погладит и нежно подергает за жидкий ус. Тогда кот повиляет ему дружелюбно хвостом и помурлычет воспоминанием о своей бабушке, с которой играют где-то в станице казачата. И вот морщины слетели с чела, ус прилег, от сердца отошло, и на душе казака опять светло. Добрая казацкая душа не зачерствеет и не заплесневеет ни в какой трущобе, ни среди каких суровостей военного быта.
Кто-то из путешественников, проезжая по кордонной казачьей линии, написал впоследствии: «Убийственное житье на постах в Черномории! Кругом трясины, болота и топи, покрытые камышом; мошки и комары едят до крови; провиант привозится из дальних станиц за 50–80 верст. На эти посты ссылают за наказание».
Наказанием для Ониськи с Иваном эта служба, конечно же, не считалась. Бывает и что похуже стояния на баштях. Но и легкой ее назвать было нельзя. Но на то казак и родился, чтобы службу нести.
Хата станичного атамана Ивана Михайловича Билого заметно отличалась от остальных. Трудом да славными боевыми походами расширял и облагораживал свое жилище Иван Михайлович. Стал зажиточным еще задолго, до того как казаки на одном из сходов выбрали его атаманом. В вере православной был усерден, чтил заповеди. О ближнем заботу имел и станичникам своим в трудную минуту помощь оказывал. Где рублем, где словом добрым, а где и трудом на благо. За то и станичники его любили, и, видимо, Господь старания его видел да и воздавал по делам.
Во дворе, под устроенным у хаты навесом, за столом сидели трое. Сам хозяин – станичный атаман, отец Иосиф и дед Трохим. В тарелках дымилась ароматная мамалыга, приправленная коровьим маслом. В центре стола стояла макитэрка с домашним квасом. Ели молча, лишь изредка обмениваясь короткими фразами в адрес хозяйки и ее золотых рук. Отпивали по глотку из пиндюрок прохладный, освежающий напиток, вытирая усы и бороды. По окончании трапезы отец Иосиф, как и полагается, встал, за ним последовали и атаман с дедом Трохимом.
– Благодарим тя, Христе Боже наш… – нараспев прочитал отец Иосиф. Все трое осенили себя крестным знамением и вновь уселись на лавку. День был жаркий, а навес давал обильную тень и немного прохлады. Уходить не хотелось. Да и атаман в разговорах отвлекался от постоянных дум о сыне Миколе.
