…Хисматулла очнулся на холодном полу камеры. Все тело ломило, в голове гудело, лицо вспухло от побоев. С улицы слышались частые выстрелы, в коридоре кто-то, громко топая, пробежал мимо и скатился вниз по лестнице, стуча коваными сапогами.
– Кто там?.. – еле выговорил Хисматулла и, повернув голову, оглядел камеру – она была пуста. В полуоткрытую дверь вливалась слабая, тусклая струя света. Хисматулла попытался приподняться на локте, но голова его закружилась, в глазах потемнело, и он снова потерял сознание. Как будто кто-то тяжелый навалился на него сверху, давя и горячо дыша в лицо…
– Не надо! – крикнул Хисматулла. – Вы не имеете права! Я делегат!.. Не скажу все равно! Вы за это ответите!..
Кто-то легко и нежно погладил его по голове:
– Тише, браток, тише…
Хисматулла открыл глаза и увидел сидящего рядом на полу Сафуана. «Значит, я еще в тюрьме». Хисматуллу бросило в жар, и, подняв глаза, он ясно увидел в углу сутуловатую фигуру тюремного следователя, который всю прошлую ночь допрашивал и бил его.
– Что ему здесь надо? – слабо спросил он.
– Мы одни, – удивился Сафуан. – Кроме нас, здесь никого нет… Ты, браток, без памяти тут валялся целых два дня!..
– Без памяти?
– Да, после допроса тебя чуть живого при тащили…
– Я, кажется, бредил? Что я говорил? Так голова болит, – пожаловался Хисматулла.
– Вот, вот, – подтвердил Сафуан, – совсем тебе плохо было…
– А где все остальные? Почему мы вдвоем?
Сафуан долго молчал, отвернувшись к стене, потом вывернул карманы, вытряхнул мелкую табачную пыль и, скрутив козью ножку, жадно закурил.
– Почему ты не отвечаешь? – почувствовав недоброе, переспросил Хисматулла.
– Все на том свете… – Сафуан прикрыл глаза рукой и громко закашлялся. – Пока ты тут, как труп, валялся, тут один подговорил надзирателя убрать. Заманили его в камеру, убили, взяли ключи и открыли соседние камеры, – вся тюрьма взбунтовалась! Остальные надзиратели закрылись в свободных камерах, отодрали там доски с окон и стреляли по выходившим на тюремную площадь, но застрелили только одного, у них патроны скоро кончились… Так вот, дверь наши-то сломали, но только-только принялись выскакивать за ворота, как подоспели солдаты… – Сафуан покачал головой: – Куда там! Людей уже ничем остановить было нельзя… Большую часть перебили, а те, что остались, сами на солдатские штыки пошли…
– Ты тоже там был? – помолчав, спросил Хисматулла.
– А ты как, пошел бы за ними? – вопросом на вопрос ответил Сафуан и, не ожидая ответа, протянул руку: – Будем знакомы, товарищ! Я ведь тоже Михаила знаю, из-за него тут и сижу… И тебя знаю, вы же заодно, за бедняков – против царя!
Хисматулла недоверчиво посмотрел на Сафуана. Мысли, одна тревожнее другой, мелькали у него в голове: Михаил говорил, что в камеры часто провокаторов подсаживают… Нет, нельзя откровенничать, – решил он, а вслух сказал:
– Что ты, агай, я здесь совсем по другому делу… Разве можно идти против царя? Да и не пойму я что-то, о каком Михаиле ты говоришь!
– Ладно, ладно, – хитро прищурился Сафуан, – ты тут, пока валялся да бредил, столько наговорил, что если бы я захотел тебя продать – уже давно бы сделал это!..
Дверь камеры приоткрылась, показался надзиратель, – Сафуана вызывали на допрос.
«Кто же он? Друг или враг? – напряженно думал Хисматулла. – Надо будет поосторожней расспросить его, когда вернется, что я тут болтал в беспамятстве…»
Но ни к вечеру, ни на следующий день Сафуан в камеру не вернулся…
Целую неделю Загит помогал отцу готовиться к переезду на джайляу – летнее жилье. Вся деревня походила на растревоженный муравейник. Улицы, как никогда, были полны народу, и каждый бежал, спешил куда-то; крики людей, мычанье и блеянье скота, скрипы повозок, лай собак и ржанье лошадей смешивались в один непрерывный гул. Лесовозная телега уже два дня стояла на дворе Хакима, и он каждый день осматривал ее, похлопывал по бокам, как будто это (шла не телега, а норовистое упрямое животное. Хажисултан-бай обещал дать ему для переезда саврасую кобылу, и теперь Хаким старался как можно быстрее собраться и двинуться в путь, – не передумал бы Хажисултан, не отдал бы кобылу другому, ведь в эти дни, верно, многие односельчане просят его о том же!
В ночь перед отъездом он почти не мог уснуть от возбуждения и тревоги, не спал и Загит. Еще накануне он просил у отца разрешения остаться на прииске с Гайзуллой, но отец только фыркнул, а когда мальчик решился второй раз попросить его о том же, так раскричался, что в ушах у Загита зазвенело:
– Ты что, сын шайтана, опозорить меня хочешь? Мало мне было позора на Кэжэнском за воде, когда вы с братом сделали из меня посмешище для соседей! Слава аллаху, что меня не посадили по вашей милости за решетку, будьте вы прокляты на том и на этот свете! Нарушать обычай дедов? Да ты рехнулся! Чтоб я больше не слышал от тебя таких слов, иначе и на глаза мне не показывайся!..
