– А вы и в самом деле неплохо живете, стол и стулья завели. Ого, даже стекло вместо брюшины!
– Слава аллаху, не хуже, чем в байских домах, – ответил Шарифулла. – Мать, налей-ка нам кислого молока.
Хауда налила в чашку катык, взболтала ложкой и поставила на нары между гостем и мужем.
– Угощайся. – Шарифулла попробовал катык: – Пресноват немного, но ничего.
– С каких это пор катык едят без хлеба?
Хауда опять покраснела.
– Взяла я в долг фунт ржи, да смолоть не успела, – робко сказала она. – Ручка у нашего жернова сломалась. Вот я и толку рожь в ступе, хоть суп с крупой сварю…
– Ну и богатство у вас, однако! Верно про тебя судачат, агай: «Шарифулла с голоду еле ноги таскает, жена его за уши от земли поднимает». Как же так? Лошади есть – ты пешком ходишь, башмаки есть – босиком шлепаешь, деньги есть – без хлеба ешь! Ну ладно, как говорится, угощают – пей и воду. Попьем хоть кислого молока в «байском» доме. – Нигматулла хихикнул и придвинулся ближе к чашке.
– Погоди смеяться. Смеется тот, кто смеется последний, – обиделся Шарифулла.
– Смейся не смейся, а пока дела твои плохи. – Нигматулла повертел в руках крашеную деревянную ложку: – Аллах, где вы такую достали? Не иначе как с того света. Этой ложкой только клин ведьме в затылок забивать. Я не ведьма. Такой, ложкой есть не буду. Другой, нет?
– Нет, – буркнул Шарифулла. – Корот есть.
Хауда залезла в широкую посудину, висящую на деревянном крючке, вытащила жесткий, покрытый плесенью кружок сухого творога и положила перед мужем. Шарифулла ножом разрезал корот на маленькие кусочки и предложил гостю. Нигматулла взял один кусочек и положил его в рот. Обросшее щетиной лицо его тут же исказилось.
– Кислее не могли найти?
– Обижайся не обижайся, а угощать тебя больше печем.
– Ну что ж, видно, придется мне тебе помочь.
Нигматулла сдвинул шапку на лоб. Вытащил кисет. Свернул папироску.
Горький серый дым пополз по стене к потолку, Хауда прикрыла нос кончиком платка.
– Очень хочешь разбогатеть, агай?
Шарифулла не ответил.
– Я спрашиваю, разбогатеть хочешь?
– Слава аллаху и за то, что есть. Мне хватает.
– Ха, разве это богатство? Я спрашиваю, хочешь ли ты быть таким же богатым, как Хажисултан-бай? – Нигматулла понизил голос до шепота: – Только тебе скажу. Место нашел. Сколько золота – всему миру хватило бы!
Шарифулла продолжал молча смотреть в окно. Видя, что слова не действуют, Нигматулла вытащил из кармана казакина мешочек, развязал его и высыпал на ладонь блестящие желтые кусочки.
– Видал?
– Что? – Шарифулла недоверчиво скосил глаза.
– Золото никогда не видел, что ли?
– Видел. Ну и что?
– Продаю. Купи.
– Что я с ним делать буду?
– Ха, нашел над чем голову ломать! Да продашь. Я же с тебя и полцены не запрошу, только потому и продаю так дешево, что деньги нужны во как, – Нигматулла провел ладонью по шее, – позарез. Если б не это, сам бы продал за настоящую цену!
– А почему мне? Я ж ни цены ему не знаю, ни толку… Нет, продай уж кому-нибудь другому.
– Какой тебе еще толк? Богатство само в руки лезет, а ты отказываешься!
Шарифулла задумался.
– Не берешь? Ну смотри, дело твое. Да и некогда мне тут с тобой разговоры вести, надо скорей компанию собирать – золото мыть. Не купишь – найду другого, с руками оторвет.
Нигматулла встал и пошел к двери.
– Погоди, кустым. – Шарифулла заколебался. Его и пугала мысль о том, что он может ли шиться годами накопленных денег, и манила возможность легкого обогащения. Он представил себе табун лошадей. Стройные кони с длинными гривами, чуткие нервные лошади с пышущими ноздрями, тонконогие нежные жеребята… «Чей это табун?» – «Шарифуллы-бая!» – отвечает пастух. А почему «табун»? Может быть, табуны? Не один, не два, а пять, десять, много табунов! Если дело выгорит, так оно и будет, а если нет…
– Ну, мать, что будем делать?
– Не знаю, отец…
– Так я и думал, что ты ответишь не знаю. – Хозяин махнул рукой: – Женщинам что? Ты хоть разорвись, а им и горя мало! Беззаботная баба…
– И у меня есть забота, – неловко улыбнувшись, сказала Хауда.
– Целыми днями дома сидишь, какая у тебя забота?
– Все думаю, когда наш сын подрастет, на ноги встанет…
– Нашла о чем горевать! Дерево само растет вверх, никто не горюет – когда оно вырастет. Если ты такая хорошая мать, присматривала бы получше за дочерью. Невеста уже, как бы не начала баловать…
– Я уже и так ее вчера совсем заругала.
– Ну-ну, мать, как же ты ее ругала?
– Говорила, слушайся, Гульбостан, слушайся…
Нигматулла, с любопытством ожидавший, чем кончится спор, громко засмеялся.
– Какая ты сердитая, оказывается! Все «слушайся» да «слушайся»… Ха-ха-ха! – И, посмеявшись вдоволь над робкой женщиной, спрятавшейся от смущения за занавеску, снова повернулся к Шарифулле: – Ну так как?
– Что будем делать, мать?
Шарифулла жалко и потерянно улыбался жене. У него было такое чувство, словно он шел по краю глубокого оврага, над пропастью, и стоило ему сделать одно неосторожное движение, и он окажется внизу.
– Что ж ты молчишь? Где твой язык, которым ты с утра до вечера облизываешь свою дочь?
Хауда долго не отвечала, потом неожиданно вспылила:
