Три последующих дня я шакалил по городу в поисках любой информации о Бирюсинских приисках.
Подшивки местной прессы в библиотеках, краеведческий музей, снова аэропорт, вокзал и, конечно, все имеющиеся в городе кабаки. Ничего!
В газетах никаких реляций о трудовых победах славных золотодобытчиков к всяческим праздникам и юбилеям. В музее сведения о золоте относились к временам Джучи-хана, с тех пор ничего нового. Что вы, что вы! Какие там лагеря?! Самое ценное, о чем мне поведали, кроме показа облезлого головного убора из перьев и траченного молью бубна, якобы принадлежавших шаману, это то, что тофалары разводят самых крупных в СССР оленей.
Вне себя от радости по поводу этих животноводческих успехов, я погрузился в гадюшную атмосферу кабаков. Весь цветистый пьяный треп, выслушанный мной за сорок восемь часов с редкими перерывами на тяжелый похмельный сон, сводился к следующим трем версиям. Первая. На Бирюсе сейчас никого и ничего нет. Вторая. На Бирюсе моют золото «дикие» старатели, между собой и с незнакомыми людьми они общаются с применением огнестрельного оружия.
Третья. На Бирюсе работает какая-то артель, но откуда она взялась, кто в руководстве, где находится администрация — ничего не известно. В городе их представителей нет.
Первую версию я счел правдоподобной, третью — сомнительной. Вторая представляла собой явную чушь. На лошадях они, что ли, туда добираются, эти советские Смоки Белью? Или ходатайства где-то достают? Хотел бы я взглянуть на такое прошение. Дайте, мол, господа хорошие, подателю сего заявления золотишка малость намыть на бедность…
На четвертые сутки, вечером, ввалившись в свой тараканий люкс, я замер на пороге. Так, так. Следы обыска даже не пытались скрыть. Все перевернуто. Даже «Зенит» раскрытым на кровати валяется — пленку, паразиты, вынули. Ну, там их разочарование ждет — пустая была пленка, ничего не снимал.
Понятно, городишко маленький, везде я наследить умудрился. Отпечатков пальцев разве что на бюстгальтере секретарши в исполкоме не оставил. Лучше как раз этим бы занимался. Досадно, в чью-то епархию залез, а вот в чью — так и не понял. Пора, пора уже сказать «прости» славному городу Нижнеудинску. Только, похоже, по-английски это сделать придется, незаметно для окружающих.
Не взяв в номере ничего, кроме фотоаппарата, я спустился вниз. Деньги и документы всегда с собой, оставшееся барахло — так, дешевка. Портье навстречу заспешил, улыбается сладенько:
— Завтра уезжаете?
— Да, двенадцатичасовым. Последнюю ночку у вас проведу — и в путь.
— Как город, понравился?
— Прекрасный город, жалко уезжать. Но все дела сделаны, пора, пора в дорогу.
— Прогуляться решили?
— Да, пройдусь по набережной, поснимаю на память.
— А то в ресторан загляните. Шеф сегодня на высоте! Выбор чудесный.
— Чуть позже, сначала воздухом подышу.
— Ну, на здоровье, на здоровье.
Ах ты сволочь! Я и выйти толком не успел, он уже за телефон схватился.
Худо, Серж, худо! С помощью местных органов такую тебе козью морду могут показать, мало не покажется! На вокзал нельзя. В аэропорт тоже бессмысленно. Попутку ловить? Куда? В тайгу на лесовозе? Бред! Как же из города убраться? Нужен ход неординарный, нелогичный. Пожалуй, вот так…
Недалеко от аэропорта заприметил я метеостанцию. Профессиональной терминологией этой специальности я владею. Кое-кого из преподавателей КПР[8] знаю, полярников известных, повезет, сойду за своего. Метеорологи народ, как правило, отзывчивый, упаду у них до рассвета, след слегка остынет. Ну а сейчас ходу от отеля, на окраину, ближе к аэропорту, вряд ли на этом направлении меня ждут.
Уже глубокой ночью, пробираясь какими-то неосвещенными, немощеными улочками, застроенными ветхими деревянными развалюхами, я вышел из города и, держась параллельно шоссе, ведущего в аэропорт, добрел до метеостанции. Дверь была не заперта.
В аппаратной, перед рацией, за столом сидел радист, полусонный мужичок лет сорока. Он без удивления взглянул на меня.
— С четыреста десятого? Утром летите?
— Точно, — наудачу включился я в разговор. — Слушай, поспать у тебя можно пару часиков?
— Валяй! — махнул он рукой в сторону потертого кожаного дивана. — Я сейчас срок отдам, чайку попьем. Да и ваших РД[9] три штуки надо передать.
Я снял кожанку, свернул потуже и, положив под голову, с наслаждением вытянулся на продавленном ложе. Радист установил связь, стал передавать метеосводку. Работал он довольно медленно, классическим старым ключом, и, несмотря на отсутствие тренировки, я хорошо разбирал содержание текста.
Сквозь волны захлестывающего сознание сна прорывался знакомый приветливый писк морзянки. После метеосводки радист сменил позывной и связался с другим адресатом. В эфир пошли две радиограммы о каких-то запчастях к бульдозерам и топливе. Я совсем уже было заснул, как вдруг третий текст напрочь прогнал дремоту.
«…со стороны указанного лица отмечены настойчивые попытки сбора специальной информации тчк принадлежность известной службе установить не удалось тчк предпринятыми мерами передвижение блокировано тчк решение о ликвидации подтверждено старым…»
