— Вот видишь, все сотворенное свое предназначение имеет. И все живое на земле не просто так, а для чего-то. Ты, Федор, тоже Богом для чего-то создан. И каждый человек для чего-то создан, только не сразу и не все понимают, для чего. Оттого маются по жизни, потому как не тем путем идут. На одни и те же грабли наступают, а идут. Не получается дело, не ладится жизнь с человеком, а они упорно своего добиваются. Себя и других до изнеможения доводя. Не понимая того, что просто не то это, для чего они здесь, что успех рядом, только нужно изменить свой путь. Вот душа и подсказывает. Путь истинный, предназначенье, только ее слушать надо уметь. Иной раз даже показывает. Вот ты сны видишь?
— Вижу, иногда, только они не запоминаются. Или только самую малость помнятся.
— Это потому, что душа с телом во сне очень тонкой нитью связана, как лучиком солнечным, тонюсеньким, через него и видишь ты то, где она бывает и чем занята, но только тогда, когда она тебе желает подсказать что-то или прояснить. Коль сон приснился — это весть от души, ее понять надо.
— Дак как понять, если токо проснешься, а сон уже и забылся.
— А ты, проснувшись, глаза-то сразу не открывай, полежи с закрытыми, припомни, что тебе виделось, представь еще раз те образы, тогда, может, и поймешь, к чему тот сон.
— Один сон хорошо помню, — встрепенулся Федор. — Летал, прям над Ангарой летал, так здорово!
— Это душа твоя благодарила тебя за дело доброе аль помыслы светлые.
— Получается, жить надо с умом.
— Нет, Федор, жить надо по совести.
— А по совести разве это не с умом?
— Вон, обидчик твой, Никифоров, как думаешь, с умом живет?
— Ясно, с умом.
— С умом, да не по совести! Думаю, давненько он спокойно не спал… Он, видно, из тех, кому совесть шибко жить мешает. Есть, Федор, и такие люди. Им совесть что гиря на шее. Они ее снимают и в дальний угол, под хлам ненужный прячут. И живут без нее, без совести. Только не понимают они, что совесть-то — это же их душа. И спрятать ее нельзя, и жить без нее тоже нельзя, потому болит их душа брошенная, опустошается. Все у них есть, потому как без совести им проще и на обман, и на воровство идти, только радости в жизни у них нет и быть не может. Удовольствия для тела есть, а счастья нет. Недоступно счастье человеческое. Пусто в их душе, и на склоне лет своих умирают они на злате да серебре смертью мучительной.
Душа брошенная, совесть потерянная, преданная умом расчетливым, не выполнив своего предназначения в этом мире, кричит и бьется в умирающем теле. Она-то знает, что в следующей жизни влачить ей нищенское существование, а то и того хуже, придется все то зло, что людям в этой жизни сделано, на себя принять. И ничего уже нельзя поправить, ничего не изменить, жизнь зазря прожита.
— И что ж люди, про то зная, живут, про совесть забыв, и не страшатся будущего?
— Люди по-разному живут. Одни верят в Бога, другие только вид делают, что верят. Одни по совести живут, другие обманом. Те и другие в страхе ждут кончины своей и дороги в ад или рай, потому как только там, на Страшном суде, будет их участь решена. Кем-то. Судьей неведомым. Оттого страх. Без-грешных-то нет, у каждого сомнения. Вот и думает каждый, как бы грехи сокрыть аль оправдать. А попы тут как тут, говорят, что грехи замолить можно, что отпускает Бог грехи. Вот и бьют поклоны да дарами откупаются от грехов своих. Только и те и другие в заблуждении пребывают. Нет никакого рая и ада тоже нет. Все придумано. Есть вечно живая душа, в каждом из нас воплощенная. В телесах наших временно пребывающая, на земле, Богом созданной для испытаний ее зрелости. Пройдет эти испытания — дальше ее светлый путь в иные миры, не пройдет — снова сюда, на путь испытаний, только уже с грузом прошлой жизни. Потому жить надо разумно и по совести, не делать того, что ей противно, чего душа не приемлет. К чему сердце не лежит. Всему мерилом совесть, она и есть судья твоим поступкам и палач. — Отец Серафим замолчал. Его лицо в свете костра казалось выточенным из дерева.
Небо перечеркнула упавшая звезда, одна, за ней другая. Костер догорал, мягко светясь малиновыми угольями. Федор сидел и вспоминал. Он перебирал в памяти свою пока еще короткую жизнь, выискивая в ней то, что сделал не по совести.
— А что, если против совести поступил по глупости своей, прощения уже не будет?
— Уже одно то, что ты об этом подумал, — шаг к прощению. Попроси его у того, кого обидел вольно или невольно, и не поступай так боле никогда. Дело сделай доброе, чтобы душе приятно стало, чтобы возрадовалась она. Только поступками, а не мыслями о них душа-совесть очищается.
Старец встал:
— Что-то мы, Федор, засиделись, пора на покой.
— Отец Серафим, можно я еще один вопрос задам?
— Можно.
— Почему вы здесь живете? От людей в стороне.
Старец улыбнулся:
— Здесь мне думать никто не мешает. И я никому своими мыслями не мешаю. Все, пошли спать, сынок.
