До сих пор старик говорил так, словно его душа витала где-то далеко, словно он пребывал в состоянии умопомрачения. Однако когда его взор остановился на сыне, глаза его заблестели, а голос зазвучал ясно и спокойно.
– Почему мой сын произносит такие слова? Разве бледнолицый по имени Сантэр требует то, что ему не принадлежит?
– Неужели мудрый вождь кайова поверит, что бледнолицый по имени Сантэр сумел бы взять в плен Сэки-Лату? Когда мы пришли к Наггит-циль, Сантэр лежал связанный, во власти Сэки-Латы. Мы окружили его, и он не стал защищаться, не ранил никого из нас, а добровольно сдался мне. Скажи, чей он пленник?
– Твой.
– Кому принадлежит его конь, оружие и все, что у него имелось?
– Тебе.
– Я получил большую добычу! Какое право имеет Сантэр требовать говорящую бумагу?
– Потому что эта бумага принадлежит ему.
– Сможет ли он доказать свое право на нее?
– Он говорит, что поехал к Наггит-циль, чтобы отыскать там эту бумагу. Но Сэки-Лата нашел ее раньше его.
– Если он искал бумагу, то должен знать, о чем она говорит.
– Ты прав, сын мой. Пусть Сантэр скажет нам, какие слова говорит бумага, и она станет его.
Новый поворот дела смутил Сантэра. В замешательстве он поглядывал то на меня, то на старого и молодого вождей. Конечно, можно было догадаться, что письмо касается золота, спрятанного в Наггит-циль, однако он боялся, что если письмо начнут читать, то тайна, которой он стремился завладеть, перестанет быть тайной. Поэтому он нашел верный ход.
– Если бы я знал, о чем говорит бумага, я не стал бы ее искать. Олд Шеттерхэнд же знает, о чем там идет речь, только потому, что случайно нашел ее раньше меня. Разве то, что я поехал за ней в Магворт-Хиллз, не подтверждает мою правоту?
– Он говорит умно, – поддержал Сантэра Тангуа. – Пусть забирает бумагу.
Однако я не собирался сдаваться.
– Он говорит умно, – заговорил я. – Но это умная ложь.
Старый вождь вздрогнул, услышав звук моего голоса, словно человек, услышавший голос преисподней.
– Бледнолицая собака снова принялась лаять, – прошипел он злобно, – но пощады ей не будет!
– Пида, молодой вождь кайова, сказал, что Тангуа мудр и справедлив, – продолжал я, не обращая внимания на злобное шипение старика. – Пида ошибся, иначе Тангуа рассудил бы нас по справедливости.
– Пида не ошибся.
– Тогда скажи, подозреваешь ли ты меня во лжи?
– Нет. Сэки-Лата – самый опасный среди бледнолицых и мой смертельный враг, но у него никогда не было двух языков, – вынужден был признать Тангуа.
– Тогда выслушай меня. Никто, кроме меня, не мог знать о существовании этой бумаги. Я, а не он приехал к Наггит-циль, чтобы найти ее. Я, а не он достал ее из тайника, он же только подсматривал за мной. Надеюсь, ты мне веришь.
– Тангуа думает, что Сэки-Лата говорит правду, но и Сантэр утверждает, что говорит правду. Как мне поступить, чтобы рассудить вас по справедливости?
– Правильно поступает тот, кто соединяет справедливость с мудростью, Сантэр часто ездил в Наггит-циль, чтобы искать там золото. Тангуа сам разрешил ему бывать в тех горах. Я говорю, что и на этот раз Сантэр поехал туда на поиски золота.
– Это ложь! – взорвался окончательно пришедший в себя Сантэр.
– Пусть Тангуа спросит у тех троих бледнолицых, – ответил я возмущенно.
По знаку вождя Гейтс, Клай и Саммер приблизились и подтвердили, что Сантэр привел их во владения кайова на поиски золота.
И все же обескуражить Сантэра было не так-то просто.
– Ну и что же? Я ехал туда за бумагой, а заодно захватил с собой товарищей, чтобы поискать сокровища. О бумаге я ничего не говорил, потому что она касается только меня.
Слова Сантэра снова склонили чашу весов на его сторону. Старый вождь после некоторого колебания произнес:
– Похоже, что прав все-таки Сантэр.
И тут я пустил в ход свой последний козырь:
– Если бумага принадлежит Сантэру, то он должен знать, кто ее написал.
– Уфф! – воскликнул Пида, устремляя на меня взгляд, в котором к уважению примешивался восторг.
– Сэки-Лата прав, – твердо решил старый вождь. – Тот, кто знает, кем написана бумага, и станет ее хозяином.
Я загнал Сантэра в угол. Даже если Сантэр и догадывался, что письмо написано Виннету, он никак не мог сказать об этом, потому что ни один краснокожий в здравом уме не поверил бы, что вождю апачей вздумалось оставить послание убийце своего отца и сестры. Назвать любое имя белого человека было вдвойне опасно, так как тогда ложь мгновенно выплыла бы наружу.
– Имя этого человека ничего вам не скажет, – заявил Сантэр. – Письмо написано одним из моих друзей, которого вы не знаете.
– Пусть молодой вождь достанет говорящую бумагу из моего кармана и покажет последний лист тем трем бледнолицым, – обратился я к Пиде с просьбой.
Тангуа не возражал и только молча смотрел, как его сын достает бумаги и протягивает их вестменам.
– Виннету! – воскликнул пораженный Гейтс. – Письмо подписано Виннету!
По рядам зрителей снова прокатилось удивленное «уфф!». Сантэр схватился за голову и набросился с упреками на Гейтса:
– Болван! Неужели нельзя было назвать любое имя! Сказали бы «Джонс» – и вся недолга!
