Действие романа «Золотое яблоко Фрейи» разворачивается в современной Англии. Автор в увлекательной остросюжетной манере психологического детектива описывает завершение цепочки преступлений длиною почти в семьсот лет. Борьба разума с черными и безжалостными силами тьмы, поражающими нравственно слабых, — основная идея книги. Мотив совершенных и планируемых преступлений необычен, кажется, сам Сатана правит свой зловещий бал в стенах огромного и таинственного замка Хеллингтон.
Пусть реалисты утверждают,
Что все размечено давно,
Во тьме неведенья блуждая,
«Возможно, — говорим мы, — но…»
Писать предисловие к собственным книгам, на мой взгляд, весьма бесперспективное занятие, ибо все, что ты хочешь сказать читателю, следует изложить в самой книге, и не предварять события. В предисловии автор невольно навязывает читателю ту точку, с которой, по его мнению, описываемые действия вызовут наибольший интерес и усилят остроту восприятия. Но если точка эта назначается неправильно, то вся основная работа может пойти насмарку, а то и вызвать обратный эффект. Конечно, легко заинтриговать читателя, но не дай Бог, когда он закроет последнюю страницу и недовольно скажет: «И это все? А что там наговорил в предисловии автор?» Вот почему я не называю то, что сейчас пишу, предисловием, мне хочется лишь сказать несколько слов об истории создания книги.
Находясь в 1982 году в служебной командировке в тогдашней ГДР, я остановился в небольшом старинном городке Ютербог, что близ Потсдама. Однажды меня навестили в гостинице мои хорошие друзья — Вернер В. и Карл Э. Мы разговорились об истории городка, и я узнал, что находящиеся недалеко от моей гостиницы развалины, чудовищно развороченные бомбежками последних дней войны, принадлежали некогда крупному католическому монастырю. Развалины католического монастыря в протестантской Германии! На родине Шиллера и Гофмана, Гете и Вагнера, Будучи в двух шагах m разрушенного еще во времена Реформации монастыря бенедиктинцев, не поинтересоваться его историей, его манящими тайнами? И вот мои друзья помогли мне достать в муниципальном архиве разрозненные сведения о нем, включая обрывки летописи аббатства. Стоявшая за окном гостиницы тишина, лишь изредка разрываемая грохотом наших МиГов, помогала мне в переводе. Один отрывок летописи меня особенно заинтересовал: а не мог понять смысл описанного. И вот недавно, в Москве, разбирая свои бумаги, я наткнулся на свой давнишний перевод. Прошло семь лет! И я решился — написал первую в жизни книгу, взяв за основу собственную трактовку летописи. Вот и все, и никаких напутствий читателю.
ТЕПЛЫМ СЕНТЯБРЬСКИМ ВЕЧЕРОМ 198… года четыре весьма достойных джентльмена вели внешне ничем не примечательный разговор. Все они были людьми разного возраста, наклонностей и отношения к Бытию. Казалось, ничто не объединяло их, помимо служения науке, творимой в стенах Бултонского университета, одного из старейших учебных заведений графства. Мирно беседуя на темы, близкие скорее к светским сплетням, нежели к науке, вряд ли они подозревали, что воля Провидения уже занесла над кем-то из них свой роковой меч, а царство Плутона скоро примет в свои холодные объятия нового подданного.
Исчерпав запас свежих новостей о сослуживцах, собеседники заговорили о вещах, касающихся в той или иной степени собравшихся.
Профессор Ральф Беннет, важного вида толстяк с сигарой во рту, принялся излагать свои, несколько туманные соображения о неисповедимости путей, ведущих на Олимп науки, к званию Нобелевского лауреата:
— Нет, дорогой Говард, в природе все относительно. Это единственное, что является постулатом в этом вечно меняющемся мире. Возьмите, к примеру, того же Альфреда Нобеля. Как, грубо говоря, обстояло дело с ним? По расхожей версии, он изобретает динамит, чудовищно богатеет на этом и, испытывая муки совести, учреждает премию из своего посмертного фонда за наиболее гуманные и выдающиеся изыскания.
— А что, Ральф, вы можете предложить нам что-нибудь новенькое? — спросил Говард О’Нэйл, физик, сухощавый рыжеватый человек лет сорока пяти.
— Я тоже не совсем понимаю вас, Беннет. Или, согласно вашей теории, динамит — понятие относительное и в некоторых, сугубо частных случаях используется как слабительное? — поддержал коллегу профессор Джон Дэвис, хозяин квартиры и инициатор посиделки.
— Все относительно, друзья мои, все, — заговорил вновь Беннет.
— Одним словом, вы утверждаете, что дело могло обстоять и наоборот? — вступил в разговор Томас Арчер, ассистент профессора Дэвиса.
— Да, друг мой, именно! Но и это тоже относительно. Вот в чем суть. Отсюда и относительность значения звания лауреата. Надеюсь, вы не обиделись на меня, дорогой Дэвис?
