– О, милый, ты должен это услышать, – сказал она, держа в руках распечатку е-мэйла. – Это от восьмилетней девочки из Венесуэлы. Она пишет…
Я проснулся в послеоперационной палате в Верхнем Эдеме; яркий свет флуоресцентных ламп слепил мне глаза – но я, по-крайней мере, не взирал на них сверху…
Голова у меня раскалывалось и ужасно хотелось в туалет, но я определённо был жив. На секунду я с горечью вспомнил о другом мне там, на Земле, в настоящем мире – о том, чья голова, вероятно, никогда не болит, и которому никогда не нужно в туалет.
Я видел, как на другом краю комнату доктор Чандрагупта разговаривает женщиной-врачом – её фамилия была Ын. Чандрагупта, похоже, рассказывал анекдот; я не мог различить слов, но у Ын на лице было выражение человека, который слишком долго ждёт окончания шутки. Я подумал, что это добрый знак: хирург, только что завершивший неудачную операцию, не стал бы травить анекдоты. Я дождался, пока Чандрагупта закончит. Развязка, по-видимому, была достаточно хороша: Ын громко расхохоталась, хлопнула Чандрагупту по руке и заявила: «Это
Чандрагупта широко улыбнулся, по-видимому, довольный своим остроумием. Я попытался заговорить, но в горле у меня слишком пересохло; у меня ничего не вышло. Я с трудом заставил словно покрытую наждачкой гортань сглотнуть и попробовал снова:
– Я…
Ын первой посмотрела в мою сторону, за ней Чандрагупта. Они пересекли комнату и склонились надо мной.
– Ну, здравствуйте, – сказал, улыбаясь, Чандрагупта; вокруг его тёмных глаз при этом появлялись морщинки. – Как вы себя чувствуете?
– Пить…
– Конечно. – Чандрагупта огляделся в поисках крана, но Ын хозяйничала в этой больнице и знала где что. Она быстро подала мне пластиковую кружку, полную холодной воды. Я приподнял голову над подушкой – она почти ничего не весила, но внутри бесновались отбойные молотки. Я сделал глоток, потом другой.
– Спасибо, – сказал я ей, потом посмотрел на Чандрагупту. – Всё в порядке?
– В полном. А у вас?
– Нет, нет. Я о том, как всё прошло.
– По большей части хорошо. Была одна проблема – нидус был очень извилистый, и изолировать его, и только его, было непросто. Но в конечном итоге –
Я почувствовал, что краснею.
– То есть вы меня вылечили?
– О да, разумеется.
– И никакой опасности каскадного разрыва сосудов?
Он улыбнулся.
– Не больше, чем у любого другого – так что следите за холестерином.
Я чувствовал себя не просто по лунному лёгким; мне показалось, что я стал невесомым.
– Обязательно, – сказал я.
– Отлично. Ваш доппель…
Он оборвал себя. Он едва не сказал, что моему доппельгангеру не нужно обо всём этом беспокоиться, а вот мне придётся.
Мой доппельгангер. Другой я. Живущий
– Что за… – сказал я. Ын уже бегом бежала прочь.
Доктор Чандрагупта едва не стукнулся головой о потолок, спеша к двери.
– Доктор, что случилось? – крикнул я ему вслед. – Что происходит?
– Доктор!
Я считал, что автор бестселлеров проводит свои дни, надиктовывая текст в компьютер. Карен же, казалось, большую часть времени проводила на телефоне, разговаривая то со своим литературным агентом в Нью-Йорке, то со своим киноагентом в Голливуде, то со своим американским редактором, также в Нью-Йорке, то со своим британским редактором в Лондоне.
Им было о чём поговорить: Карен ставила их всех в известность относительно изменения в своих делах в связи с мнемосканом. Я невольно подслушал некоторые из этих разговоров; я старался не слушать, но эти новые уши были такие
Я бродил по её дому; он был огромен. Она устроила мне небольшую экскурсию по нему в первый день, но её оказалось недостаточно, чтобы проникнуться. Она сказала мне, чтобы я не стеснялся бродить где мне вздумается, и я как раз этим и занимался, разглядывая висящие на стенах картины (разумеется, только оригиналы), тысячи бумажных книг и стеклянные шкафы (именно так, во множественном числе), в которых были выставлены её награды.
Трофеи, сертификаты, фаллического вида штука под названием «Хьюго», ещё что-то, именуемое «Ньюбери», десяток других похожих, и…
Я остановился, как вкопанный, и прислушался.
Я слышал слабое жужжание кондиционера и ещё более слабое жужжание каких-то механизмов внутри моего тела, но где-то там, на границе восприятия, были также и слова.
