Они проворно расстелили простыни и перекатывали меня то так, то этак при помощи искусной технологии для умывания. Я терпеливо вынесла их усердие, ощущала себя свежее и с радостью обнаружила, что головная боль постепенно исчезла. Когда мы почти уже подошли к концу омовения, раздался властный стук в дверь и, не ожидая разрешения, вошли две фигуры, одетые в черную униформу с серебряными пуговицами. Они были типа амазонок, высокие, ширококостные, крепко сложенные и симпатичные. Малышки побросали все и забились, повизгивая от испуга, в дальний угол комнаты, где сбились в кучку.
Те две отдали мне знакомый уже салют. Со странной смесью решимости и почтительности одна из них спросила:
— Вы Орчис — Мать Орчис?
— Так они меня здесь зовут, — допустила я.
Девушка заколебалась, затем, скорее умоляюще, чем приказывая, сказала:
— У меня приказ на ваш арест, Мать. Пожалуйста, следуйте за нами.
Малышки в углу разразились взволнованными, недоверчивыми возгласами. Девушка в униформе успокоила их одним взглядом.
— Оденьте Мать и приготовьте ее к поездке, — скомандовала она.
Малышки нерешительно вышли из своего угла, направляя в сторону пришедших нервные примирительные улыбки. Вторая резко, хотя и не зло, сказала им:
— Идите же, поторапливайтесь!
Меня уже почти запеленали в розовые одежды, когда в комнату вошла доктор. Она нахмурилась при виде тех двух в униформе.
— Что здесь такое? Что вы здесь делаете? — спросила она.
Главная из них объяснила.
— Арестовать?! — воскликнула доктор. — Арестовать Мать! В жизни не слышала такого вздора! В чем обвинение?
Девушка в униформе, слегка смутившись, ответила:
— Она обвиняется в Реакционизме.
Тут доктор просто уставилась на нее.
— Мать-реакционистка! Что ваши люди придумают следующим? А ну, убирайтесь-ка обе.
Молодая женщина запротестовала.
— У нас приказ, доктор.
— Вздор. На это нет права. Слышали вы когда-нибудь, чтобы арестовывали Мать?
— Нет, доктор.
— Не хотите же вы устроить такой прецедент сейчас. Идите же.
Девушка в униформе, расстроенная, заколебалась, но тут ей в голову пришла идея.
— Если бы вы дали мне подписанный вами отказ сдать Мать..? — предложила она с надеждой.
Когда обе отбыли, вполне удовлетворенные своим листком бумаги, доктор мрачно посмотрела на малышек.
— Не можете удержаться и не насплетничать, а, слуги? Все, что вам случается услышать, проходит через вас, как огонь по кукурузному полю, и сеет неприятности повсюду. Ну так вот, если я услышу хоть что-нибудь, я буду знать, откуда ветер дует — Она повернулась ко мне. — А вы, Мать Орчис, на будущее ограничьте свой лексикон до «да» и «нет» в присутствии этих болтливых маленьких вредителей. Вскоре я вас вновь увижу. Нам хотелось бы задать вам несколько вопросов, — добавила она и вышла, оставив за собой подавленную прилежную тишину.
Она вернулась, как только был увезен мой поднос, на котором был до этого мой достойный Гаргантюа завтрак, и вернулась не одна. Четыре сопровождающие ее женщины выглядели так же нормально, как и она, а за ними следовало несколько малышек, волочивших стулья, которые они и расставили около моего ложа. Когда они удалились, пять женщин, все в белых спецовках, сели и уставились на меня, как на диковинку. Одна казалась где-то около того же возраста, что и доктор, две — около 50 лет, а одна — под 60 или больше.
— Ну, Мать Орчис, — сказала доктор таким тоном, будто открывала собрание. — Теперь нам ясно, что здесь имело место что-то в высшей степени необычное. И, естественно, мы заинтересованы выяснить только — что, и, если возможно, почему. Тебе не надо беспокоиться об этих полицейских сегодня утром, с их стороны было неуместно вообще приходить сюда. Это просто расследование — чтобы установить, что же произошло.
— Я хочу этого не меньше вашего, — был мой ответ.
Я посмотрела на них, на комнату вокруг меня и под конец на распростертые внизу массивные формы.
— Я сознаю, что все это должно быть галлюцинациями, но что больше всего меня беспокоит — это то, что я всегда считала, что в любой галлюцинации должно недоставать по крайней мере одного измерения — должна отсутствовать реальность каких нибудь ощущений. Но это не так. Все мои чувства в порядке, и я могу их использовать. Все вещественно я заключена в плоть, которая на ощупь слишком, слишком материальна.[3] Единственный поразительный недостаток, который я до сих пор наблюдала — это причина, даже чисто символическая причина.
Четверо других женщин уставились на меня в изумлении. Доктор взглянула на них с видом, ну теперь-то вы мне поверите. Потом снова повернулась ко мне.
— Мы начнем с нескольких вопросов, — сказала она.
— Прежде, чем вы начнете, — вставила я, — мне надо кое-что добавить к тому, что я сообщила вам прошлым вечером. Я снова его вспомнила.
— Наверное, удар при падении, — предположила она, взглянув на пластырь. — Что ты пыталась сделать?
Я проигнорировала вопрос.
— Я думаю, мне лучше рассказать вам остальное — что могло бы, по крайней мере, немного помочь.