Наступил канун Рождества. Прошло уже два месяца с тех пор, как Корнелиус Ван Дик, из-за единодушного осуждения, выраженного обществом офицеров, принужден был подать в отставку. Желая сколько-нибудь утешить себя, он бросился во все тяжкие и наслаждался всеми удовольствиями, какие только представлял Нью-Йорк человеку со средствами и без определенных занятий.
В этот вечер Ван Дик был в итальянской опере и, не успел он усесться на своем обычном месте в партере, как увидел во втором ряду полковника Сент-Ора, прибывшего с женой в Нью-Йорк. Голова полковника испугала отставного поручика более, чем голова медузы Горгоны, и он поспешил скрыться. Его всюду преследовала краткая надпись, сделанная полковником на прошении Ван Дика об отставке. Эта надпись гласила: "Настоятельно прошу министра: армия много выиграет от немедленного увольнения этого офицера. Сент-Ор". Достаточно было увидеть полковника, чтобы приведенные выше слова так явственно привиделись Ван Дику, словно были начертаны на театральном занавесе.
Покидая оперу, он говорил про себя:
"Делать нечего, в ближайшем кафе можно сыграть партию на бильярде".
Он стал искать партнера, как вдруг слух его был поражен звуками знакомого голоса, говорившего:
- Дорогой Мэггер, вы должны дать мне по крайней мере двадцать пять очков вперед. Вы знаете, что у нас в крепости нет бильярда, и у меня не было возможности набить себе руку.
Толстяк, произносивший эти слова, был не кто иной как капитан Штрикер. Он знал историю Корнелиуса, - значит, надо было поспешить и отсюда. К тому же специальный корреспондент пристально и не особенно любезно смотрел ему в глаза. Корнелиус знал Марка Мэггера в лицо; он читал его знаменитую заметку в три столбца под заманчивым заголовком: "Медведь-на-задних-лапах. Военный совет в лагере сиуксов. Подробный отчет специального корреспондента "Геральда". Он читал также повествование о подвигах Армстронга и своих двусмысленных похождениях, и, конечно, не имел ни малейшего желания вспоминать теперь свои неприятности.
Итак, он собрался еще раз улизнуть, как вдруг почувствовал, что кто-то положил ему на плечо руку и тихо и серьезно сказал:
- Наконец-то я встретил вас, господин Ван Дик...
Бывший поручик быстро повернулся и очутился перед высоким молодым человеком, которого он, казалось, где-то видел, но узнать обладателя этих черных глаз и бледного лица с иронической улыбкой на тонких губах он не мог.
Незнакомец был щегольски одет, без той пестроты, которая всегда выдает человека смешанной крови, каковым он несомненно был: ни массивной цепочки на жилете, ни брильянта на галстуке, ни колец на пальцах, - прекрасно сшитый сюртук, безукоризненные перчатки, - так что Корнелиус, несмотря на все желание, не имел бы, к чему придраться.
Было, между тем, что-то такое в лице незнакомца, что сильно не понравилось Ван Дику и исключало желание с его стороны побеседовать с ним, и он решился прибегнуть к средству, не раз ему удававшемуся.
- Я не имею чести вас знать, милостивый государь, - сказал он, поворачиваясь к выходу.
Но в ту же минуту Ван Дик почувствовал, что его держат.
- Однако коротка же у вас память, господин Ван Дик! - сказал Мак Дайармид.
Наконец-то он встретил человека, которого ненавидел и искал уже три года.
- Я-то вас знаю! - прибавил он многозначительно.
Он говорил хладнокровно, и улыбка не сходила с его уст; тем не менее отставной поручик почуял в воздухе грозу.
Впрочем, надо заметить, что в этот раз недоумение Ван Дика было искренним. Ведь он всего два раза в жизни встречался с Мак Дайармидом: первый раз - в Вест-Пойнте, когда увидел его кадетом с запретной сигарой во рту, и второй раз - в боевом костюме вождя в тот несчастный момент, когда он, Корнелиус, улепетывал во все лопатки от Золотого Браслета и, конечно, был лишен возможности как следует его разглядеть.
А потому не совсем твердым голосом он произнес:
- Должно быть, я позабыл... С кем имею честь?
- Милостивый государь, - начал тот, не отвечая на вопрос, - однажды мне привелось быть в обществе молодых людей, только что выпущенных из Вест-Пойнта, и они рассказали мне, как один из кадетов был только что исключен и лишен производства вследствие доноса одного офицера, подлого негодяя, который даже не состоял на службе в академии, и которому никакого дела до всего этого не было. Ему вовсе незачем было совать туда свой нос... но он... он записался в шпионы из любви к искусству.
Ван Дик начинал понимать, что происходит, но не подал и вида...
- Не понимаю... каким образом все, что вы говорите, может касаться меня?
- А вот каким образом, - ответил незнакомец, - меня зовут Мак Дайармид. Поняли? А подлый негодяй, шпион, постаравшийся лишить Мак Дайармида производства, подлец, изменивший впоследствии и долгу своей службы, прозывается Корнелиусом Ван Диком.
Уже за минуту перед тем Ван Дик опустил руку в карман, где, по обычаю американцев, носил револьвер.
