Золотой дом полностью

“Мальчики”, то есть сыновья Нерона, являлись к нему каждый день, и это были необычные визиты, подчеркивавшие его безграничную власть над ними – не столько встречи отца с сыновьями, сколько ритуальное подтверждение вассальной клятвы. Я соображал, что в любом варианте кино (разумеется, многое придется изменить) необходимо разобраться с этими странными авторитарными отношениями. Отчасти объяснение было, разумеется, финансовым. Нерон щедро выдавал им деньги, так что Апу арендовал студию в Монтауке и недели напролет проводил там, рисуя и устраивая вечеринки. Юный Д в Чайнатауне с виду был ограничен в средствах, в ту пору он работал волонтером в женском клубе Нижнего Ист-Сайда, то есть вынужден был бы жить за счет заработков Рийи, но на самом деле, как поспешила меня информировать Василиса, он брал у отца столько, сколько отец давал ему. “У него сейчас много расходов”, сказала она, однако не стала ничего пояснять, так было принято в Золотом доме, его обитатели не обсуждали друг с другом серьезные проблемы и как будто держали их в секрете, хотя знали, что все знают всё. И может быть, размышлял я, эти встречи отца с сыновьями также играют роль исповеди, мальчики признаются в своих “грехах”, принимают наложенную на них епитимью или какие‑то иные формы искупления и за это получают “прощение”. Так это и надо писать, думал я. Или – более интересная возможность: быть может, сыновья в свой черед становились для отца исповедниками. Быть может, каждый из них владел тайнами другого, и они взаимно давали друг другу отпущение.

В большом доме обычно бывало тихо, что для меня идеально. Мне выделили на верхнем этаже комнату со слуховыми окнами, выходившими в Сад, и я был вполне доволен и занят делом. Помимо основного моего долгосрочного проекта я работал с Сучитрой над серией коротких видеофильмов для кабельной сети, знаменитости из инди-фильмов обсуждали свои любимые кадры, сцену, когда ухажер ставит печати на задницу и бедра своей возлюбленной у Иржи Менцеля в “Пристальном наблюдении за поездами”[54] (я предпочитал более формальный британский перевод названия, closely observed trains, американскому closely watched trains); Тосиро Мифунэ появляется у Куросавы в “Отважном самурае” в виде жалкого оборванца-ронина; первая сцена с Майклом Поллардом в “Бонни и Клайд” Артура Пенна (“Грязь в насосе, я ее выдул”); зимний павлин, распускающий хвост в “Амаркорде” Феллини; ребенок, падающий из окна и вскакивающий невредимо в “Карманных деньгах” Трюффо; завершающие реплики “Бильярдиста” Роберта Россена (“Толстый, ты здорово играешь в пул” – “Ты тоже, Шустрый Эдди”) и мой фаворит на все времена, “В прошлом году в Мариенбаде” Алена Рене, Саша Питоефф, тип Дракулы, с неподвижным лицом играет в “Ним” (“Если ты не можешь проиграть, это не игра” – “О, я могу проиграть, но никогда не проигрываю”). Мы уже отсняли множество молодых и талантливых американских актеров и режиссеров (Грету Гервиг, Веса Андерсона, Ноя Баумбаха, Тодда Солондза, Паркера Поузи, Джейка Пэлтроу, Хлою Севиньи), которые выражали свою вечную любовь к этим классическим фильмам, и я на своем ноутбуке оттачивал навыки киноредактора, собирая весь материал в пронзительные трехминутные записи, выкладываемые на множестве сайтов. Эту работу Сучитра перепоручила мне, а сама взялась за первый свой фильм в качестве автора и режиссера, перешла границу от продюсера к творчеству, и мы оба с головой погрузились в дело, сходились поздно вечером, чтобы поделиться новостями за день, быстро и чересчур поздно утолить голод и либо торопливо заняться любовью, либо сразу уснуть изнуренными, держа друг друга в объятиях, в моей ли норе художника, в ее ли студии. Так после трагедии я нащупал вновь путь к радости. А в свободное время изучал распорядок жизни Золотого дома.

Уборщицы, помощницы по кухне, мастер ремонта Гонзало являлись и исчезали так ненавязчиво, что казались виртуальными, призрачными порождениями постреального века. Две грозные стражницы, напротив, были очень даже реальными, они приезжали каждое утро, кипя энергией, запирались в комнате по соседству с кабинетом Нерона и не выходили до позднего вечера, когда они, по‑шмелиному жужжа, вылетали в раскрытую дверь. Все звуки были вроде бы приглушены, как будто и законы физики действовали внутри этих стен, так сказать, в белых перчатках.