Один за другим я задаю Донни Рею заранее отрепетированные вопросы про его болезнь и про лечение, которое он так и не получил. Тут я особенно осторожен, ведь юноша не имеет права повторять услышанное от врачей; не может он и высказывать собственное мнение на медицинские темы. Показания с чужих слов не учитываются. Другие свидетели выскажутся об этом на суде — так я надеюсь. Взгляд Драммонда оживляется. Матерый волк ловит каждую фразу, мгновенно её анализирует и ждет следующую. Он полностью владеет собой.
Силы Донни Рея не беспредельны, да и терпение жюри присяжных испытывать не стоит. Я сворачиваю допрос за двадцать минут, не услышав ни единого протеста со стороны противника. Дек подмигивает — молодец я, здорово сработал.
Лео Драммонд для протокола представляется Донни Рею, после чего поясняет, чьи интересы представляет, добавляя, что крайне обо всем сожалеет. Обращается он скорее не к Донни Рею, а к присяжным. Голос его медоточив, в нем слышны нотки сострадания, душа у него болит за бедного юношу.
У Драммонда всего несколько вопросов. Он осторожно расспрашивает Донни Рея, в самом ли деле тот никогда не уезжал из дома. Хотя бы на месяц. На недельку. Поскольку больному больше восемнадцати, неплохо было бы доказать, что он покидал родительское гнездышко и не может поэтому получить страховку, за которую платили родители.
Но Донни Рей всякий раз твердо отвечает слабым голосом:
— Нет, сэр.
Драммонд как бы ненароком заходит с другой стороны. А не случалось ли Донни Рею хоть раз самому оплачивать себе медицинский полис? Или работать в компании с обеспеченной медицинской страховкой? Но и на все эти вопросы следует вежливое «нет, сэр».
Хотя обстановка несколько необычная, Драммонду не привыкать играть в такие игры. Он допрашивал тысячи свидетелей, и знает, когда надо соблюдать осторожность. Любую бестактность, допущенную им по отношению к этому несчастному юноше, присяжные воспримут в штыки. Напротив, проявляя к нему сочувствие, Драммонд наберет лишние козыри. Тем более, что, по большому счету, ничего путного выудить из этого свидетеля все равно невозможно. Так зачем же копья ломать?
Драммонд укладывается минут в восемь-девять. Дополнительных вопросов у меня нет. Допрос закончен. Киплер ставит последнюю точку. Дот поспешно утирает лицо сына влажным полотенцем. Донни Рей вопросительно смотрит на меня, и я жестом показываю, что он молодчина. Защитники снимают со спинок стульев пиджаки, собирают портфели и откланиваются. Им не терпится улизнуть. Как, впрочем, и мне.
Судья Киплер относит стулья в дом. Проходя мимо «ферлейна», он косится на Бадди. Царапка на капоте грозно выгибает спину и шипит. Не хотелось бы кровопролития. Мы с Дот поддерживаем Донни Рея с двух сторон, помогая ему дойти до дому. Перед самой дверью я оглядываюсь налево. Дек общается с соседями у изгороди, прилежно раздавая всем мои визитки. Всегда бы так.
Я открываю дверь своей берложки в мезонине, и глазам не верю — какая-то незнакомая женщина, стоя посреди комнаты, вертит в руках один из моих журналов. Заметив меня, она испуганно вздрагивает и роняет журнал. В лице её ни кровинки.
— Кто вы такой? — истошно визжит она.
На воровку она не похожа.
— Я здесь живу, — отвечаю я. — А вот вы, черт побери, кто такая?
— О Господи! — восклицает непрошеная гостья, театрально прижимая руку к сердцу.
— Что вам здесь надо? — спрашиваю я, уже начиная сердиться.
— Я жена Делберта.
— Какого ещё Делберта? И как вы сюда попали?
— А вы кто?
— Я — Руди. Я здесь живу. Это частное жилье, между прочим.
Женщина обводит взглядом комнату, словно желая сказать: «Да, то ещё жилье!»
— Берди мне ключ дала. Сказала, что я могу тут осмотреться.
— Не могла она дать вам ключ!
— А вот и дала! — Незнакомка выуживает ключ из кармана обтягивающих шорт и вертит им перед моим носом. Я зажмуриваюсь, представляя, как поджариваю мисс Берди на медленном огне. — Я Вера из Флориды. Погостить к Берди на несколько деньков приехала.
Теперь я вспоминаю. Делберт — младший сын Берди; тот самый, которого она три года не видела и от которого ни звонка, ни весточки не получала. Не помню точно, именно Веру ли Берди называла шлюхой, но внешний вид стоящей передо мной дамы вполне соответствует этому прозвищу. Ей под пятьдесят, кожа у неё бронзовая и задубевшая, как и подобает истой любительнице нежиться под флоридским солнышком. Оранжевые губы полыхают посреди узкого нагловатого лица. Руки иссохшие. Из-под туго облегающих шорт торчат морщинистые и тонкие, как паучьи лапки, но изумительно загорелые конечности. Омерзительные желтые сандалии.
— Вы не имеете права здесь находиться, — выговариваю я, пытаясь взять себя в руки.
— Да ладно тебе. — Вера проходит мимо меня, и в ноздри шибает аромат дешевых духов с примесью кокосового масла. — Берди хочет с тобой потолковать, — добавляет она, выходя. И я слышу, как шлепают по ступенькам лестницы её сандалии.
