Я беру в руки книгу, которую с перерывами читаю вот уже два месяца — это адаптированный сборник из четырех новелл. В доме книг всего раз, два и обчелся, а этой уже лет тридцать. Всякий раз, приходя, я прочитываю несколько страниц, а потом кладу книгу на прежнее место.
Донни Рей негромко сопит, затем вздрагивает. Я невольно задумываюсь, как поведет себя Дот, когда однажды утром зайдет к сыну, а он не проснется.
Когда я сижу с Донни Реем, она старается нас не беспокоить. Вот и сейчас я слышу, как она моет посуду на кухне. Должно быть, Бадди уже дома. Примерно час я читаю, время от времени поглядывая на спящего. Если он проснется, мы с ним поболтаем, или я включу телевизор. Как захочет Донни Рей.
Вдруг из столовой доносится незнакомый голос, затем в дверь стучат. Она медленно открывается, и я не сразу узнаю молодого человека, остановившегося на пороге. Это доктор Корд, он заехал навестить больного. Мы обмениваемся рукопожатием, тихонько переговариваемся у изножья кровати, затем отступаем к окну.
— Так, мимо проезжал, — поясняет доктор Корд, как будто он всегда ездит через это предместье.
— Присаживайтесь, — предлагаю я, указывая на единственный стул, стоящий по соседству с моим. Мы садимся спиной к окну, наши колени соприкасаются, глаза устремлены на умирающего парнишку, который лежит всего в шести футах от нас.
— Давно вы здесь? — спрашивает Корд.
— Часа два. Мы ужинали вместе с Дот.
— Он просыпался?
— Нет.
Мы сидим в полумраке, свежий ветерок ерошит наши волосы. Жизнь наша подчинена бегу часовых стрелок, но сейчас ощущение времени полностью утрачено.
— Я тут немного размышлял, — тихонько, почти шепотом говорит Корд. — По поводу предстоящего суда. Вы не представляете, когда он может состояться?
— Восьмого февраля.
— Как, уже известна точная дата?
— Похоже, да.
— Не кажется ли вам, что будет лучше, если я выступлю перед присяжными сам, а не отделаюсь показаниями, записанными на видео или на бумагу?
— Конечно.
Корд лечит больных уже не первый год. Он наслышан про суды и допросы. Он наклоняется вперед, облокотившись на колени.
— Тогда забудьте про нашу прошлую договоренность. Я выступлю на суде сам и счет вам не пришлю.
— Спасибо, я очень вам признателен.
— Не стоит благодарности. Я хочу хоть чем-то помочь вам.
Мы умолкаем. Из кухни доносится какой-то шорох, весь же дом окутан тишиной. Корд не из тех людей, которые испытывают неловкость из-за затянувшейся паузы в разговоре.
— Знаете, чем я занимаюсь? — спрашивает он наконец.
— Чем?
— Я ставлю людям диагноз, а затем начинаю готовить их к смерти.
— Тогда зачем вы стали онкологом?
— Сказать правду?
— Да. А почему нет?
— Онкологов у нас не хватает. Пробиться легко, понимаете? Эта профессия испытывает дефицит специалистов.
— Да, но ведь кто-то должен этим заниматься.
— Вот именно. Впрочем, на деле все вовсе не так уж плохо. Мне нравится моя профессия. — На мгновение он умолкает и переводит взгляд на Донни Рея. — Но вот это самое сложное. Смотреть, как твой больной угасает, не получая лечения. Не будь пересадка костного мозга столь дорогостоящей процедурой, возможно, нам и удалось бы помочь бедняге. Я был готов заниматься им бесплатно, но сама операция стоит двести тысяч долларов. Ни одна больница или клиника в нашей стране не может позволить себе выбрасывать на ветер такие деньги.
— Вы, должно быть, ненавидите эти страховые компании, да?
— Да. Мягко говоря. — Он снова замолкает, на этот раз надолго. Затем говорит: — Давайте врежем им как следует.
— Я и пытаюсь.
— Вы женаты? — спрашивает он, выпрямляясь и глядя на часы.
— Нет. А вы?
— Тоже нет. Я в разводе. Не хотите пивка попить?
— Не откажусь. А где?
— Знаете бар «Устрицы Мерфи»?
— Да. Конечно.
— Тогда давайте встретимся там.
Мы на цыпочках крадемся мимо постели Донни Рея, прощаемся с Дот, которая курит на крыльце, покачиваясь в кресле, и оставляем их.
Рано утром, в двадцать минут четвертого, меня будит телефонный звонок. Либо Донни Рей скончался, либо разбился какой-нибудь самолет, и Дек очертя голову несется к месту катастрофы. Кто ещё может звонить в такой час?
— Руди? — в ухо врывается знакомый голос.
— О, мисс Берди! — Я усаживаюсь в постели и тянусь к выключателю.
— Извините, что звоню в столь неурочное время.
— Ничего страшного. Как вы?
— Они меня обижают.
Я зажмуриваюсь, глубоко вздыхаю и снова откидываюсь на подушку. Почему-то меня не удивляют её слова.
— Кто обижает? — спрашиваю я, скорее из вежливости. Не могу сказать, что я так уж сильно огорчен.
— Хуже всех ведет себя Джун, — говорит она, словно расставила всех по ранжиру. — Ей не терпится от меня отделаться.
— Так вы живете с Рэндолфом и Джун?
— Да, и это ужасно. Кошмар просто. Я боюсь даже к еде прикоснуться.
— Почему?
— А вдруг меня отравят?
— Ну что вы, мисс Берди!
