Лея, не чувствуя под собой ног, ступила на снег. Сумерки, позолоченные светом фонарей, дохнули в лицо морозом. Внутри у нее все сжалось, сплелось в тугой узел так, что сердце замерло.
– Почему они в масках? – лениво спросила Мио.
– Прикольно... – пробормотала Юна.
На ее рыжие кудри падали снежинки. Мужчина, представившийся хозяином, не сводил с нее глаз. Потом его взгляд остановился на Лее.
– Добро пожаловать... – вымолвил он аккуратно очерченными губами.
По-мужски твердая форма подбородка, гладко выбритого, с продолговатой ямочкой посередине, позволяла сделать вывод о чертах его лица – наверняка весьма привлекательных.
Дом, куда привезли девушек, стоял среди вековых деревьев. Два этажа, двускатная крыша с выступом, крыльцо с широкой пологой лестницей и перилами, колонны у входа, высокие окна – казалось, за ними притаилось что-то страшное. У Леи закружилась голова. Не хватало грохнуться в обморок при всех, дать пищу для сплетен своим «подругам». С каким наслаждением они доложат о ее слабости Калганову...
– Что с вами? – спросил господин Борецкий.
У Леи земля ушла из-под ног, она покачнулась, но устояла, глубоко вдохнула и выдавила напряженную улыбку.
– Мы очень устали, – объяснила за нее Чара. – Нам бы отдохнуть часок-другой...
Но отдых не пошел Лее на пользу, скорее усугубил недомогание. И теперь, когда пора было спускаться на первый этаж, петь, танцевать, развлекать гостей Борецкого, ее тело налилось свинцом и отказывалось подчиняться...
<p>Глава 20</p><p>Восемь веков тому назад</p>Ей приснился кошмар – как будто она мечется в жару, волосы прилипли ко лбу, трудно дышать... Знахаркины снадобья больше не помогают, и жизнь медленно покидает ее молодое красивое тело, как покидала дряхлое, изможденное болезнью тело князя, ее мужа.
В княжеской спальне темно, жарко, – тускло горит свеча, пахнет целебными травами, ладаном и воском. Кто-то перешептывается – украдкой, таясь в душном мраке.
– Грех... Божья кара...
Слова доносятся до княгини, но ею уже овладело безразличие. Пусть говорят, ей все равно. Она уходит, покидает этот мир. Там, за зыбкой пеленой тумана, ее ждет волхв, манит к себе, зовет. «Где ты? – силится произнести она, но язык не слушается. – Куда мне идти? В Ирий... или в христианский рай? Но ведь туда пускают только святых. А я... а мы с тобой... согрешили...»
Радмила со стоном просыпается, вскакивает в ужасе, хватает знахарку за узловатую руку...
– Где я? Куда попала? Он... звал меня...
Старуха молча смотрит, прищурившись. Свеча слепит ее.
– Что ты, что ты, касатка, его уж нет. Похоронили, честь по чести... как ты велела. Все исполнили! Не сомневайся... Могилу соорудили глубокую, надежную. Ни зверю не добраться, ни человеку.
– Как он... умер?
– Быстро. Рана была на шее, сбоку... Кровь отворилась да вся и вытекла.
Княгиня залилась слезами. Все ее покинули, и супруг, и возлюбленный, одна она осталась на белом свете. Нет, не одна – с ребенком под сердцем, зачатым от чародейства. А может, и не было никакого волхвования? Просто от любви зародился плод в ее чреве? От молодой страсти? От горячих ласк?
Она прижала руку к животу и закрыла глаза. Тотчас возник перед ней красавец волхв, произнес сурово: «А ведомо ли тебе, какой жертвы он требует?»
Это все идол! Крови возжаждал... Напился ли досыта?
