Руслан — с яростью — внутренне: «Бог, бог! Кто же он есть?! Дубина в руках хитроумных людей, пугало, которым враждующие племена стращают друг друга?
И кто правит — он людьми, или они вертят им всяк на свой лад?»
…Она схватила его за одежду его и
сказала: ложись со мною. Но он, оставив
одежду свою в руках ее, побежал…
У них обычно на устах: «Я иудей, я —
христианин, поверь мне, я тебя не обману».
Зловредные скоты! Кто не говорит ничего
подобного и просто признает себя человеком,
гораздо лучше вас.
— Зачем добро губить? — нахмурился Алп-Ильтувар, когда посрамленный старец Киракос, указав на Руслана, потребовал: «Убей его! Ибо сказано: отступнику от веры смерть. — И, ткнув Карася палкой в бок: — Этого тоже, Он хотел надругаться над саном моим и достоинством». — Зачем? Рабы здоровые, крепкие. И к тому же они — не мое достояние. Это имущество кагана. Завтра идет караван в Итиль. Отправлю их и других русичей к его величеству кагану, — он поступит с ними как захочет.
Алп-Ильтувар покосился на проповедника, озорно подмигнул Карасю, — и, не удержавшись, фыркнул.
Обиженный странник ушел, бормоча проклятья.
Князь спохватился: нехорошо он себя ведет, не подобающе беку, помрачнел, напустился на бунтовщиков:
— Наглецы! Тут дело… государственное… а вы из него потеху сотворили. Где это видано: старца святого пороть?!
— Подале б от этаких потех, — вздохнул Карась. — Кровавые потехи. Какой же ты князь, ежели свой народ даешь в обиду хитрым чужакам?
— Даю, — чтобы мой народ меня не обидел. Э! Нашел я, с кем о делах своих толковать. Сидите, помалкивайте. Благодарите меня, что не убил я вас, как хочет того Киракос. Вы мне по душе. Люблю лихих молодцов. Я и сам был смолоду озорной… — И князь, вспомнив, должно быть, какую-то давнюю свою проделку и усмотрев в поступке этих двух русичей нечто сходное, расхохотался.
Карась:
— Спасибо, родной! Спасибо, милый! Дай тебе новый твой бог стать каганом хазарским.
— А? — вздрогнул Алп-Ильтувар, как вор, пойманный на месте преступления. — Ну, ты. Не твоего ума это дело. Молчи.
— Верно, не моего! — с готовностью — Карась. — Молчу, светлый князь, молчу.
— Вы опасные люди, — задумался бек. — Может, И впрямь вас убить?
— Что ты, что ты, светлый князь! — завопил Карась. — Что ты, что ты, наш распрекрасный! Зачем добро губить?
— А ты что скажешь? — савур — Руслану.
— А мне теперь на все наплевать. Хочешь убить — убей. Нашел, чем удивить.
— Обманулся в ромейской вере? — усмехнулся князь понимающе. — На что она тебе? Мне нужна, чтобы править моим народом, моему народу — чтобы мне подчиняться. А тебе, рабу, надо думать, как выжить и, если удастся, домой убежать. Ну, будьте здоровы.
— А князь-то… свойский, — усмехнулся Карась, когда бек вышел из хижины, где их держали под стражей.
— Вот завтра наденет тебе на шею рогатку — узнаешь, какой он свойский, — проворчал Руслан.
…Не осенял на сей раз Киракос уходящих крестным знамением. Только один человек и нашелся, чтоб помахать им вослед. И тут — гот Иоанн.
— Бросар! — кричал, зло смеясь. — О, бросар…
— Чтоб тебе сгинуть, — плевался Руслан.
Больше нигде, никогда он не встречался с ним. Также, как и с добрым Урузмагом. Алан Урузмаг покинул столицу еще зимой, обнявшись с Русланом и Карасем и даже прослезившись на прощание. Это был человек. Он-то и был юному смерду в пути истинным братом. Зато впереди ждали Руслана новые встречи — чаще печальные, чем радостные.
Остались вдали сады, виноградники и огороды, средь которых четко, как серый утес на кудрявом зеленом лугу, возвышался город Самандар. Степь началась.
Степь-то степь, но вовсе не такая, как между Днепром и Доном. Там — травы, тут — буруны, то есть песок, застывший волнами. Песок и песок. На Руси его увидишь только на реке, в мелях да отмелях. Там песок — у воды. А тут ее и в помине нету, — отойдя от Самандара на много дней пути, набрели на одну-единственную речку, и та начала уже пересыхать.
Кончились пески — пошли солончаки.
А справа, на восходе, всю дорогу висит синяя мгла, и над нею — всегда облака исполинские, белые.
Руслан — у стража: — Горы?
— Море.
На стоянках подъезжали пастухи, обменять шкуры, мясо, войлок на зерно, котлы да бусы. Разглядывали светловолосых, сбившихся в кучу пленных:
— Готы, аланы?
— Русы.
— А-а…
И однажды, когда караван, миновав солончаковые впадины, вышел снова к пескам, пленные услыхали издалека, с гребня высоченного буруна, тоскливый, будто журавлиный, крик: — Русь!
Обернулись: белая женщина бежит с буруна вниз по склону, машет руками. Высокая белая женщина, почти нагая, — только грудь да бедра прикрыты каким-то отрепьем. Бежит, утопая в песке, задыхаясь, и зовет рвущимся голосом:
— Русь!
Остановились, зашумели.
