— Да, вздохнул Сахр. — Людей издревле изводит зуд проповедничества, желание непременно облагодетельствовать ближних. И никто почему-то не задумается, а нужны ли ближним их навязчивые заботы. И вообще, нуждается ли еще кто-нибудь в этом благе, кроме них самих?
Если он, вероучитель-дурак, твердит, например, что земля держится на исполинских бычьих рогах, что она — плоская, как поднос, я ему должен верить? Планета не может быть плоской! Лоб — да. У некоторых умников, живущих на этой планете.
Безбожник? У меня есть свой бог. Но отнюдь не кувшин ячменной водки, — хотя и он-то чем плох? Мое божество — знание.
Ты видишь в разных вероучениях только то, что сразу бросается в глаза, и то тебя уже тошнит от них. Но самое главное в них — самое грязное, подлое, лживое, для тебя остается пока еще скрытым. Ужас всякого учения не в том, как оно разделывается с мертвыми (мертвым, друг мой, это безразлично), а в том, как оно разделывается с живыми. Так-то, брат мой.
— Тебе не зазорно?
— Что?
— Братом меня называть.
— Почему же это должно быть зазорным?
— Я… твой раб.
— Брось! Ты — мой друг. И — кровный брат, если хочешь.
— То есть?
— Ну, прежде всего, мы люди. И затем, хорезмийцы и русы и вправду в какой-то мере соплеменники. Ты помнишь родовой знак ваших русских князей? Начерти, если помнишь.
Руслан начертил ножом на земле лежащий на боку овал с двумя точками внутри, сверху пририсовал пару изогнутых в стороны рожек, снизу — пару полусогнутых ножек.
— Вот, — кивнул удовлетворенный Сахр. — Если хочешь знать, это древний знак хорезмийских царей. Как по-вашему человек? Ну, просто человек.
— Смерд.
— А по-нашему — мард. Есть у вас бог солнечный, Хорс?
— Есть.
— Какая птица ему посвящена?
— Петух. На острове Хортице в честь одного Хорса режут петухов.
— И у нас в честь солнца режут петухов. И зовут петуха по-нашему знаешь как? — «хораз». И страна Хорезм — Солнечная земля. Похоже, когда-то мои и твои отдаленные предки соприкасались очень близко, может быть, через посредство аорсов — алан. Вот и выходит, что мы с тобою — кровные родичи.
Руслан — с сомнением:
— Ой ли! Ты вон какой черный, я белый.
— Ну, это ерунда. Ты просто выцвел на морозе. Поживешь год-другой под нашим горячим солнцем, почернеешь, брат, как уголь.
— Вот что, друг мой, — сказал Сахр наутро. — Раз уж ты такой въедливо-любознательный, пойдем со мной в академию.
— Куда?
— Расскажу по дороге.
…В 489 году византийский император Зенон, рьяный поборник христианства, приказал закрыть в Эдессе высшую школу — академию.
В 529 году другой император, Юстиниан, разгромил в припадке мракобесия Афинскую академию — последний оплот древней эллинской учености в Европе.
Всему составу обеих академий пришлось переселиться в Иран, где, с соизволения просвещенного государя Хосрова I Ануширвана, открылись высшие школы в Нисибине и Гундишапуре. Здесь учили желающих врачеванию, науке о звездах, науке о числах, землеведению.
Но и здесь ученых не оставили в покое. Иран захватили войска «покорных богу», и образованные ромеи и сирийцы перебрались в Согд, в Мерв и особенно — в Хорезм, который из всех областей Турана расположен дальше других и от жестоких «покорных богу», и от христианствующих варваров — византийцев. Здесь, в Кяте, издревле существовала своя академия, прочно связанная с индийским, китайским и греко-бактрийским ученым миром.
Так что в Хорезме, можно сказать, нашла прибежище вся земная мудрость…
— Еруслан!
— Карась!..
Они встретились в проходе одной из трех огромных стен, окружающих Фир — замок хорезмшаха. Карась стоял на страже.
— Поговорите, я подожду, — дружелюбно кивнул лекарь Сахр.
— Я почему невеселый, ты знаешь, — сказал Руслан. — А ты… ты-то почему невеселый, — плохо живешь?
— Не то, чтобы плохо, — проворчал хмурый Карась. — Еды вдоволь. Одежда хорошая. Чистая постель… Только — дело делаем плохое. Намедни в поле нас вывели, — смерды здешние против князей взбунтовались. И заставил нас шах жечь и сечь… Хоть плачь, друже. Они, видишь, хоть и чернявые, — тоже люди. К тому же смерды — свой брат. Разорили целую округу…
— О чем говорит? — спросил Сахр. Руслан рассказал.
Сахр поскучнел.
…В огромном зале с резными опорными столбами Сахр нашел для Руслана укромное место в темной нише.
— Сиди, слушай. Старайся понять.
— Почему здесь раб? — стал придираться к Сахру один из важных служителей дворца. — Не положено.
— Пусть сидит, — сказал Сахр. — Он будет подносить мне ячменную водку, когда у меня от долгих разговоров горло пересохнет.
— У нас тут достаточно своих слуг, разносчиков шербета.
— Я не пью шербета! — зашипел Сахр, наступая на распорядителя. — Меня мутит от сладкой воды. Пусть сидит.
— Нельзя! Сахр — упрямо:
— Пусть сидит. — И, с презрением отвернувшись от обескураженного служителя, пошел своей дорогой.
На возвышениях между опорными столбами рассаживались на коврах ученые — хорезмийцы, ромеи, сирийцы — народ видный, чистый, спокойный, благообразный.
Служитель:
— О высокомудрые! Его величество хорезмшах Аскаджавар Чаган Афригид. изъявил желание осчастливить ваше собрание своим драгоценным присутствием.
