— И ты — в самый раз по мне, — сказал Бузгар уважительно. Он даже поднялся с ветхой циновки, сел (стыдно лежать, услышав такую речь). — Иди к нам, хурремитам, — предложил он открыто и просто.
— Я — хоть сейчас! Но… отпустит ли хозяин?
— Э! Не отпустит — тайно уйдешь. Пусть сидит один в своей норе, пьет ячменную водку. Я тебя доставлю, куда надо.
…Стучат в калитку. Обычно она стоит открытой, но Бузгар, явившись, тщательно запер ее, — не надо, чтобы его тут видели.
Услышав стук, Бузгар кинулся в сарайчик. Руслан пошел открыть, и во двор ввалилось нечто громоздкое, закутавшееся в просторную светлую накидку. Оно отвернуло накидку — и Руслан остолбенел, увидев ненавистно-знакомую тыквенную рожу.
Фуа!
Видать, она давно не брилась: мясистые щеки ее густо заросли мохнатой черной бородой. Она обсосала незримую виноградинку и сказала, улыбаясь сквозь усы:
— Ну вот, я пришла, мой лев.
— Зачем?
— Ты же сказал, мой Иосиф Прекрасный…
— Что?
— Что меня любишь.
Руслан уронил руки. Нет, тут он ничего не мог поделать.
— Прогонишь — яду приму! Будешь отвечать. — Жутко смотреть, как эта огромная неповоротливая туша корчит из себя маленькую обиженную девочку. — Я у матушки, у батюшки одна дочь. А ты хочешь… — Еще более жутко видеть, что она сама непоколебимо верит тому, что городит. — Ах, я несчастная, бедная, что будет со мною?
— Ничего я не хочу! — вскричал Руслан. — Хочу, чтобы ты сейчас же пошла отсюда к черту, исчезла на веки вечные, оставила меня в покое.
Фуа, по своему обыкновению, начала трястись и не то всхрюкивать, не то всхрапывать.
— Но ты же сказал…
— Ох, Бузгар! — Руслан упал на циновку. — Вытолкай вон эту стерву.
— Ты сам сказал…
— Бузгар!
С детства учили Руслана: нельзя женщину обижать. Ни ругать, ни — господь, сохрани! — ее бить. Но, оказывается, бывают в жизни случаи, когда не то, что бить — ее хочется убить, на куски изрубить, на свалку выкинуть.
— Я у матушки, у батюшки одна дочь. Ты меня обманул. Обольстил и покинул. Будешь отвечать. — Она сорвала с толстой руки дешевый медный браслет, швырнула его в мутную воду канавы. — Ты украл у меня золотой браслет! Я тебя в темнице сгною. В каменоломнях век свой закончишь. Дохлятина. Падаль.
— Бузгар!
Бузгар, как человек восточный, дикий, не стал долго рассусоливать: схватил толстуху за волосы, подтащил к выходу, дал ей пинка — и закрыл калитку.
— Разбойники! — донеслось снаружи. — Я вам покажу!
— Плохо, что она меня увидела, — угрюмо сказал Руслану взволнованный, запыхавшийся Бузгар.
— Знает тебя?
— В том-то и горе. Я ее мужу должен пять монет…
Так и не смог Руслан понять, что она такое: просто хитрая, подлая тварь, или — сумасшедшая. Или то и другое вместе. Если это совместимо, — как говорила покойная Иаиль.
Сахр — смеясь:
— Счастливый день! В доме гость и со мною гость. Проходи, Зуфар. — Он пропустил вперед высокого, очень смуглого, молодого, хоть и с бородою, опрятного человека.
Руслан узнал его — видел средь ученых, когда Сахр водил слугу в академию.
По местному обычаю, разговора не начинали, пока не наелись жареной баранины. Ну, как водится, хлебнули немного ячменной водки. Бузгар вынул из переметной сумы пару больших сочных дынь, — они пришлись весьма кстати, особенно Руслану, у которого во рту дико горело от уксуса и красного перца. Без уксуса, перца, без лука и чеснока, без тмина и мяты здесь почти ничего не ели. В первые дни жизни у Сахра бедный Руслан чуть криком не кричал от каждого куска, — затем, правда, стал привыкать понемногу к острой пище, но, конечно, доселе не мог к ней как следует привыкнуть.
— Как твоя «История Хорезма»? — обратился Сахр к Зуфару. — Скоро закончишь?
— Скоро. Шесть книг уже есть, осталось четыре.
— Что говорит о ней хорезмшах?
Зуфар досадливо пожал плечами:
— Что он может сказать? «Мне, — говорит, — наплевать на древних твоих массагетов и саков. Я — Хорезм! Если б ты написал историю царской династии Афригидов, я бы достойно тебя наградил». Я отвечаю: «Народ Хорезма состоит не из одних царей». Он беснуется: «Народ? Чтоб ты пропал вместе с этим крикливым, буйным народом! Он мне не нужен. И ты не нужен со своей дурацкой историей».
— И верно, — с усмешкой подзадорил его Сахр; похоже, не первый раз затевали они разговор об этих вещах. — Кому нужна твоя история? Ради кого стараешься? Ради потомков?
— Ради них тоже.
— А знаешь ли ты, как называют люди развалины поселений, в которых когда-то жили их разлюбезные предки? «Ведьминей горой». «Чертовым городищем». «Прибежищем злых духов». И похуже. Смеются над предками; неучи, дикари. Вот тебе и благодарность потомков. Человеку, друг мой, безразлично, что было вчера. Он хлопочет о завтра.
— Ну, то от невежества. Смеяться над далекими предками — все равно, что поносить родных отца и мать. Ведь мы не с неба свалились: в наших жилах течет живая кровь тех неучей, дикарей. И не в том ли, Сахр, наша с тобою задача — людей просвещать?
— Просвещай, просвещай, — нахмурился Сахр, — пока они тебе башку не оторвут.
