Когда доктор с улыбкой произнес: «Она беременна!» – страшная боль пронзила грудь Эцуко. Кровь отхлынула от лица, во рту пересохло. Так бывает перед приступом рвоты. На нее никто не обратил внимания. Она окинула взглядом Якити, Кэнсукэ и Тиэко – их лица выражали крайнее удивление.
«Да, в такой ситуации трудно сдержать удивление. Я тоже должна удивляться, как все».
– О, какой ужас! Я не верю своим ушам, – сказала Тиэко.
– Возмутительно! Какие девки нынче пошли, – сказал Якити. Таким тоном, будто его семейство не имеет никакого отношения к происходящему. Первой его мыслью было: сколько нужно заплатить доктору и медсестрам за молчание?
– А ты удивлена, Эцуко-сан? – спросила Тиэко.
– О да! – ответила она, подавляя улыбку.
– Ничем тебя не удивить. Вечное равнодушие! – сказала Тиэко. Она была права. Эцуко была не удивлена. Она умирала от ревности.
Этот инцидент очень позабавил супружескую пару Кэнсукэ и Тиэко. Отсутствие моральных предрассудков, по их мнению, было их сильной стороной. Они весьма гордились этим качеством, считая его своим достоинством. Жить с ним было легче легкого. Словно болельщики на скачках, они занимали позицию подстрекателей, без всяких там раздумий о справедливости. Пожар – любопытное для всех зрелище, но тот, кто наблюдает за ним с балкона, не лучше уличного зеваки.
Их мечтания о современном, идеальном мире помогали переносить скучное деревенское житье.
Для воплощения своих представлений они обладали единственным орудием – патентом на советы и любезные рекомендации, выдав сами себе монопольное право на этот патент. Они были настолько увлечены раздачей рекомендаций, что их чувства не были заняты ничем другим – за исключением духовной работы, конечно.
Интеллигентность входила в число достоинств мужа Тиэко – ее прямо-таки распирало от гордости за Кэнсукэ. Например, он умел читать по-гречески! (Правда, ни перед кем не хвастался своими познаниями.) Для Японии это диковинный случай! Кроме того, с ходу мог проспрягать двести семнадцать латинских глаголов. Знал все без исключения длинные имена героев многочисленных русских романов. Еще мог часами без умолку разговаривать о том, что японский театр Но является «великим культурным наследием» (он любил повторять это выражение) для всего мира, что «его изысканная эстетика способна соперничать с великой традицией западного театра», и о многом другом. Он был уверен в том, что мир не готов принять его откровения, коль до сих пор к нему не обратились с просьбой читать публичные лекции, – в этом он напоминал писателя, мнящего себя гением, хотя его книги безнадежно пылятся на полках книжных магазинов.
Эта супружеская пара, эрудированная во всех отношениях, была убеждена в том, что стоит приложить небольшое усилие – и человечество изменится. При этом, отстаивая свои убеждения, сами они хоть бы раз вынули руки из карманов! Кто внушил им это чувство собственной исключительности, разбухшее, как у отставного унтер-офицера? Так или иначе, Кэнсукэ унаследовал, вероятно, тщеславие Якити Сугимото, несмотря на то что относился к отцу с большим презрением.
Их советы не были продиктованы ни предрассудками, ни корыстными побуждениями. Если кто-нибудь, не прислушавшись к их советам, попадал в затруднительное положение, он тут же объявлялся жертвой собственных предрассудков. Они обладали, так сказать, полномочиями возлагать вину на одних и прощать других, в зависимости от действенности своих рекомендаций.
Им казалось, что стоит им только ударить палец о палец, как их жизнь изменится практически без усилий, но сделать это прямо сейчас было слишком обременительно для них. В отличие от Эцуко, которой приходилось прилагать усилия, чтобы добиться любви, этой супружеской паре любовь давалась без всякого напряжения – именно из-за этого они были ленивы и беспомощны.
С фестиваля возвращались поздно ночью, под нависшими дождевыми тучами. Кэнсукэ и Тиэко, предвосхищая новые подробности, были сильно взволнованы инцидентом с Миё, которую оставили на ночь в больнице.
– Тут и гадать нечего – это ребенок Сабуро, – сказал Кэнсукэ.
– Без сомнений, – поддакнула Тиэко.
При мысли о том, что жена ни капельки не сомневается в его словах, Кэнсукэ почувствовал странное одиночество, раньше ему не свойственное. У него вспыхнуло чувство зависти к покойному Рёсукэ, который любил приударить за женщинами.
– А что, если это я? – задумчиво сказал он.
– Не шути так! Я не из тех, кто терпит грязные насмешки.
Тиэко закрыла уши руками, словно маленькая девочка. И, выпятив вперед живот, надула губы. Она, женщина нравственная, не любила грубые намеки.
– Это Сабуро! Конечно, Сабуро!
Кэнсукэ думал так же. Якити находился вне всяких подозрений – он давно потерял мужскую силу, достаточно посмотреть на Эцуко. Это очевидно.
– Интересно, что же выйдет из всего этого? Судя по лицу Э-тян, ей не до шуток.
Он понизил голос и посмотрел вслед Эцуко. Она шла на пять-шесть шагов впереди – плечом к плечу с Якити. Было заметно, что Эцуко не нравится, когда их плечи соприкасаются.
– Да, глядя на нее, можно догадаться, что она влюблена в Сабуро.
